Un vie à détruire

10 Клеа до сих пор не понимала, что же тогда произошло. Просто стало очень-очень тихо. Ренуар выпустил дочь и отступил на шаг, глядя на нее с непонятным ужасом. Алина, уже почти закончившая с перевязкой, замерла. Обернулась к Алисии, бледнея на глазах. — Матерь божья! Ты общаешься с Мадлен Дюран? С Мадлен Дюран??? — Я общаюсь с Амели! — У Алисии выступили слезы на глазах. — Что тут такого?! Она тоже пишет стихи. Мы дружим! Я попросила ее... Научить меня такому, чтобы вы поняли! Чтобы вам понравился стих! Вам ничего не нравится, что я делаю, ничего! Я не умею хорошо рисовать, но они все говорят, что стихи у меня хорошие! Все, кто ходит на кружок... — Голос ее сорвался. Версо быстро встал и отнял руку у матери, зажав между пальцев окровавленную ткань. Обнял Алисию, успокаивая. Бросил на родителей укоризненный взгляд. — Тихо, сестричка, спокойно. Мама, погоди, дай ей сказать... Ты попросила Амели, и что? — Она не умеет, — всхлипнула Алисия. — Им такого в лицее еще не давали. Но она сказала, что если мне очень-очень надо — она попробует попросить свою maman... Потому что Амели знает, что мне очень надо! И мы пошли к ним в гости. Мадам Мадлен угощала меня эклером... Посмотрела стихи, поправила кое-что. И сказала, что это… сильно. Что мне надо продолжать писать... И еще... — Maman, maman, ну дай ей договорить, пожалуйста... Что еще, сестренка? — Сказала, что поэтов часто никто не понимает, — всхлипнула Алисия. — Даже родные! Сказала — чтобы услышали и поняли, надо вложить в стих Огонь души... Как мы вкладываем в Холсты, но немножко не так... И научила. И вы услышали же, я знаю, я чувствовала! Вы же поняли, поняли, да?! Взгляд, которым она обвела семью, был полон надежды. Алина в полном ошеломлении посмотрела на Ренуара. Тот стоял, точно пораженный громом. — Алина, я... Не знаю, что сказать. Это какой-то рок, проклятие... —  Он опустился на стул, обхватил голову руками. Клеа вдруг поняла, что царапает ее, что здесь неправильно... что она сейчас же должна узнать. — Рарá, откуда ты знаешь про это? Про магию Писателей? Ты... умеешь с ней обращаться? Как?! И при чем тут Мадлен Дюран? — Попозже, дочка, — устало выдавил Ренуар. — Сейчас надо разобраться с этим... Алисия! — Что?! — выкрикнула малявка, шмыгая носом, и сжала кулачки. — Что, рарá? Вы бы хоть похвалили меня! Это хороший стих, вы же все почувствовали, зачем врать! Клеа! Пожалуйста! Версо, скажи им!.. — Да, сестричка, — Версо помедлил секунду. Он тоже еще не до конца пришел в себя, как и все. — Да, неплохой стих. Только жуткий… Где ты только эти темы берешь… Но все равно продолжай, не сдавайся, ты очень выросла за последнее время... — ВЕРСО!!!  — завопила Алина. Казалось, даже волосы у нее встали дыбом и запылали, прямо как у Гольгры, когда Клеа с братом в детстве забегали к жестралям и смеха ради пытались вызвать ее на поединок. — Хватит, хватит, это немыслимо, поверить не могу! По ним по всем гильотина плачет! Алисия, я ЗАПРЕЩАЮ тебе ходить на эти сборища, запрещаю приближаться к кому бы то ни было из Писателей, машинку выкинем сегодня же, и чтобы никогда, никогда больше ни одной строки, ни одной буквы... — Нет! — закричала Алисия, как будто мать выдергивала из-под нее мир. Вырвавшись из рук Версо, кинулась к ней. – Мамочка, нет, пожалуйста! Прошу!.. — Она разрыдалась, пытаясь обнять мать, а та в истерике мотала головой и отпихивала ее руки. Версо пытался вставить слово, Алина отмахивалась и кричала, что нет, ни за что, только через ее труп. Клеа заткнула уши. Ренуар схватился за голову. — Довольно! — загремел он. — Замолчите все немедленно! Алисия, отправляйся к себе. Сию минуту! Клеа, проследи, чтоб она легла спать. Отведи и возвращайся. Господи, за что нам этот кошмар… Клеа скорчила гримасу. Меньше всего ей сейчас улыбалось укладывать малявку. Да и сама Алисия была не в восторге. — Я не ребенок! — рыдала она, упираясь изо всех сил, пока Клеа волокла ее по коридору. — Клеа, скажи ей! Я же ничего не делаю плохого! Я только сочиняю! Это неправильно!.. — Она продолжала рыдать, когда обозленная сестра втолкнула ее в комнату и швырнула перед ней на кровать ночную сорочку, жестом приказав переодеваться. Клеа уже не контролировала себя. У нее звенело в ушах от воплей, шок от магического воздействия все еще давал о себе знать. Она одернула на Алисии ночнушку так, что батист затрещал. — Заткнись, пожалуйста, а?! Доигралась… Ты бы еще бомбу домой принесла. Скажи спасибо, что рарá сумел с этим справиться… — Ну вот зачем он? — всхлипнула малявка. — Если бы он дал мне дочитать спокойно… Вы бы поняли… Тебе же понравилось, да?! Только правду скажи! Скажешь, плохо?! Ведь не скажешь же! — Да плевать я хотела! – взорвалась Клеа. — Плохо, не плохо… Тоже мне, Бодлер недоделанный. Ремнем бы тебя хорошенько… — Она толкнула Алисию к кровати. — Спи давай. Завтра разберемся, на свежую голову. — Пожалуйста… — хныкала малявка. — Попроси маму, пусть разрешит… Я буду очень стараться рисовать хорошо, только пусть стихи тоже… Я не могу так! Она тебя послушает, может быть… Клеа! Пожалуйста!.. — Сестренка умоляюще тянула к ней руки. Клеа закрыла глаза. Голова у нее просто лопалась. — Сама проси. Или заставь! Ты же у нас теперь такая крутая Писательница — умеешь чары наводить, чужими чувствами играться, давай, вперед! Черкнешь пару слов, и Алина запляшет перед тобой на задних лапках... Не стыдно?! — Она в сердцах пнула крутившегося под ногами пса, уже не вспомнить, которого. — Bonne nuit, ma sœur. Быстро в постель, а то мать придет проверять… Выходя, Клеа поймала на себе очень странный взгляд Алисии. Который снился ей потом в кошмарах. Много раз она пыталась себя убедить, что не могла же Алисия принять ее слова всерьез. Что не маленькая же, в самом деле, должна понимать, что такое сарказм. Не могла же именно она, Клеа, подать сестре идею еще раз воспользоваться Писательской магией. Уже не затем, чтобы признали ее Дар. Чтобы защитить само право на него…