Un vie à détruire

13 Разумеется, первая мысль была о Мадлен Дюран. Сейчас как никогда она жалела, что так и не успела расспросить отца, что такое с Мадлен связано, почему так дико отреагировала Алина, узнав, что Алисия общается с ней. После пожара, разумеется, вылетело из головы всё, а теперь, когда они оба в Холсте, и спросить не у кого. Всё это непроста, она чуяла нутром. Но… Мадлен и этот текст?! Невозможно. Это как пытаться высечь огонь из ледяного кристалла. И хоть Клеа в свое время сама придумала сталактов и огненно-ледяных танцовщиц — но, господа, художественный образ и жизнь — все-таки очень разные вещи, n'est-ce pas? Трудно было представить более холодный разум, чем у Мадлен, кажется, вообще не способный изобразить страсть. Ее мрачные мистические детективы напоминали лабиринт, полный холода и жути; в его непроходимых, чудовищно переплетающихся закоулках читателя подстерегали химеры и минотавры, неведомые сущности вторгались в сознание, каменный пол уходил из-под ног. Если и встречалась изредка любовная линия — то лишь мучительная, заранее обреченная связь между персонажами, запертыми каждый изнутри в одиночной клетке своих кошмаров. Клеа не увлекалась подобной литературой, пока как-то одна эксцентричная подруга не подсунула ей несколько книг Мадлен. Клеа рухнула в них, как в пропасть. Ее разрывало между тошнотой и почти религиозным восхищением. Совершенство порока и ужаса — воздействие, сравнимое из живописи разве что с «Сатурном» Гойи, а из книг ей и сравнивать было не с чем. Пару недель Клеа ходила как в дурмане. Внутри у нее словно бы поселился отголосок жути, призрачное щупальце трогало по спине холодком посреди летнего зноя и не давало уснуть по ночам. На этой волне ее даже посетило вдохновение — несколько самых замысловатых невронов, включая лампмастера и нуаров, были созданы именно тогда и вызвали шок у семьи. И тогда же она почти поругалась с Версо, которого, напротив, опусы Мадлен привели просто в бешенство. — Она ненормальная! — кричал он, тыча пальцем в страницу. — Ты посмотри, что она несет. Во что приходится нырять с головой. В тебя как будто дьявол вселяется! У меня третий день чувство, что в душу вывалили целую телегу сгнивших трупов, и как это оттуда теперь извлечь… — Не преувеличивай, Версо, — огрызалась Клеа, которая ощущала примерно то же, но восхищение пересиливало. — Это искусство! Про декаданс слышал? Ужас и отвращение — тоже часть жизни. И часть души, между прочим. Или в тебе этого нет совсем? Претендуешь на ангельский нимб? Повернись-ка боком, что-то мне соринка в глаз попала, никак не разгляжу… — Да ну тебя к черту! — возмущался брат. — Если бы это хоть была обычная книга! Еще можно потерпеть… Но тут же ты проваливаешься внутрь и сам становишься этим всем… Я не хочу быть в шкуре этого, как его, который питался чужой памятью. Вытягивал ее по нитке. Там описание жертвы, ты чувствовала, как твои мозги сматывают в клубок?! Я не хочу никого заворачивать в свитки пространства и складывать в штабеля, не хочу растягивать человека по клеточке на тысячу миль, чтобы он ощущал себя целым и разорванным на миллион частей одновременно. И как жена идет собирать его потом, подобно Изиде, это же ужас несусветный. Зачем это всё, Клеа? Зачем делать из читателя монстра?! Ведь она хочет, чтобы мы получали удовольствие от этого… — А ты, выходит, не получаешь... Признайся, братец, ведь ей удалось тебя впечатлить? Иначе бы не бесился так… — В этом и ужас, — удрученно соглашался Версо. — Это остается внутри! Никто из нас не в безопасности… Если пить яд слишком долго, сам становишься ядом. Я не хочу в один прекрасный день обнаружить себя в темной подворотне, подстерегающим прохожих с удавкой. Или… наброситься на девушку против ее воли. Пойми, Клеа, ничто не проходит даром. Душа — как холст! Если что-то вписать туда, потом не соскребешь, не замажешь, все равно останется след… — Ни за что не поверю, что ты настолько внушаемый, — издевалась Клеа. — Расслабься, Версо, это всего лишь книги. А если захочется кого-то поубивать — милости просим в нашу Башню, ты сто лет не заходил, не хватит невронов — я еще нарисую… — Ну да, тебе-то что, ты всю жизнь имеешь дело с чудовищами… — ворчал брат. Не убедив Клеа, он не успокоился. Однажды даже заявился к Писателям в клуб и затеял там дискуссию о границах допустимого в искусстве. Его высмеяли, обозвав ханжой и замшелым моралистом. Кажется, самой Мадлен там не было. Но что, если до нее дошли слухи, и… Неужели это все-таки была она?! … Клеа побывала тогда у Мадлен. После пожара. Сразу, как смогла хоть чуток выдохнуть, несколько недель спустя. Черт знает, на что надеялась. Что та признает вину? Даже не смешно... Мадлен не отказалась принять ее. Держалась светски безукоризненно, мастерски изображала положенное сочувствие, но даже не пыталась скрыть, насколько мало ее трогает происшедшее на самом деле. Не отрицала, что учила Алисию Пламенному Слову, но когда Клеа обвинила ее в намеренном поджоге — откровенно рассмеялась. Клеа запомнилось выражение бесконечно снисходительной жалости на ее лице. — Художники, — сказала она презрительно. — До чего же вы все... одномерные. Раз пламя — значит, поджог. И всё? Ничего интереснее в голову не приходит?.. Почитайте мои книги, милочка. Я не мыслю столь примитивно. Если бы Я задумала такое – уж поверьте, у вас и мысли бы не возникло о моей причастности. Не виню вас, впрочем, сложить два и два в наши дни далеко не каждому под силу... Довод был железный. Чем-чем, а примитивностью Мадлен не страдала. Ладно, допустим, пожар — не ее рук дело. А журнал? Зачем? Какова может быть ее цель? Мелкая месть за ту полемику? Желание опозорить ханжу-моралиста, сорвать с него плохо приклеенные ангельские крылышки? Показать его якобы истинное лицо?.. Клеа помотала головой. Конечно, предела человеческой подлости не существует. Но в голове не укладывалось, что Мадлен способна опуститься до мелкой мести. Как сказал какой-то философ — великий человек может быть велик в злодеяниях, но никогда не будет пошлым. Возможно, Мадлен и не тянула на величие. Но уж пошлости в ней не было точно. Хорошо. Пусть не Мадлен. Тогда кто? И зачем?! Зачем им может быть нужно это всё?! Клеа перебрала в уме десяток знакомых имен. Да, она не может знать всех Писателей. Но должно же быть хоть что-то, хоть какая-то точка сходства. Или нет? Или тот, кто способен написать такой текст, способен и маску надеть любую? И эта маска по определению должна быть идеальной… Она вдруг поняла, что ошибается в самом посыле. Искать сходство в манере бессмысленно. Кто бы ни был автор журнала — на этих страницах он говорит не своим голосом. Не в своей манере. Это голос Версо. Идеальное перевоплощение. Автор журнала сумел влезть Версо в душу. Перехватить нить его жизни и сплести из нее иной узор… И нет никакого смысла искать на этих страницах его собственный голос. Это может быть любой из Писателей. Любой. Мадлен тоже. Но может быть и не она. Судить о мере таланта — всегда вкусовщина, доказательством это служить не может. Клеа яростно потерла слипающиеся глаза. Что-то царапало внутри, ей казалось, что упущено что-то важное, была какая-то подробность в журнале, за которую зацепился взгляд, но от усталости и нервов она потеряла нить. Нет, на сегодня точно всё. Утро вечера мудренее. Завтра… Завтра надо пойти в Совет. Ничего хорошего ее там, конечно, не ждет. Но прятаться от позора — унизительно, и чем скорее прояснится ситуация, тем лучше...