Un vie à détruire

25 Клеа очень хотела проснуться. Потому что всего этого просто быть не могло. Слишком долго она спит, может, укололась о какое-то веретено и даже не заметила... только не придет никакой принц, чтоб ее разбудить, и пройдет сто, двести, триста лет, а этот кошмар всё так и будет длиться… На пути попался газетный столб. Клеа горько усмехнулась, пробежав взглядом по заголовкам. "Месть Художников?".. "Издатель поплатился за правду?".. "Замешана ли сестра кровосмесителей?".. Да уж. Сегодняшнюю сенсацию образуют сплошь вопросительные знаки. И это они еще не знают о другом знаке. О том, что на самом деле убил Сириля Фаню. Клеа подумала, что гильдии Художников конец. Просто никто еще об этом не знает. Вопрос нескольких дней... Как только полиция обнародует истинную причину смерти Сириля — никому не будет дела до подробностей. Все услышат одно: Художница убила человека с помощью магии. Поймут, что магия Художников опасна. Поймут, что рядом с ними живут монстры… Чего еще надо обывателю?! Город взорвется ужасом. Запаникует мэрия, встанет на дыбы пресса, рядовые граждане выйдут на улицы с требованием немедленно выдворить всех Художников из города. А то и из страны. Звездный час инспектора Базена, слыхавшего от кого-то краем уха о платоновском Государстве... Какая же ирония... Ведь именно Писателей надо выдворять. Они убивают уже не стесняясь... Но доказать ничего нельзя. Как и в случае Версо. Пожар устроила Алисия. Письмо написала Клеа. При чем тут Писатели?.. До чего все это ловко задумано. Прямо книгу можно написать! Хотя, может, для кого-то из них всё это и есть не более чем очередной сюжет… А что ожидает ее? Все зависит от вердикта заезжих англичан... Вот только когда еще они прибудут. И что представляют собой... Смогут они распознать подделку?.. Вроде в уголовном кодексе нет статьи "причинение смерти путем магического воздействия". Но кто их знает, эти власти... Раз уж надумали приглашать магов-экспертов, может, и до этого недалеко. Может, и в самом деле гильотина — лучшее средство от головной боли. И от всех прочих проблем заодно… *** Дом был пуст. Аннет, наверно, вышла в лавку. Навстречу выбежали Ноко и Моноко — бедняги, она их совсем забросила в последнее время. Клеа виновато потрепала обоих по холке. Сопровождаемая ими, прошла по коридорам, слушая гулкое эхо собственных шагов. Особняк тоже выглядел заброшенным. И мертвым. Едва заметный, но неистребимый запах гари в воздухе. Заброшенная арфа. Клеа тронула струны, и они отозвались расстроенным дребезжанием. Со дня пожара она не играла ни разу... Заброшенные холсты, засохшая глина в мастерской. Не до творчества... И что она еще способна творить в таком состоянии? Вытащить из себя неврона, каких свет не видывал, чтобы при одном взгляде на него зрителей косил разрыв сердца?.. Клеа прошла в свою комнату. Устало прилегла на постель. Она совершенно не представляла, что теперь делать. Взгляд уперся в натюрморт с розочкой, висевший теперь на стене — между статуэтками люстера и деминера. Перед тем, как уйти в участок, она собственноручно вбила в стену гвоздь. Холст слегка мерцал внутренним светом, образуя окошко в иную реальность. Успокаивающее, чуть заметное мерцание. Как ночник. К запаху розы она уже привыкла, он обволакивал уютным облачком, и неумолимый отголосок пожара здесь почти не ощущался. Клеа закрыла глаза. Надо бы навестить Леруа, подумала она. Через пару дней, когда немного придет в себя. Это ведь из-за нее бедняга вышел из строя. Нет, честное слово, пусть кто-то посмеет сказать, что он не заслужил от нее хотя бы визит вежливости… Она всего пару раз была в их доме, еще при жизни Мари. Хрупкая улыбчивая женщина с золотыми волосами, что-то от "Примаверы" Боттичелли. Они с Огюстеном были хорошей парой. Сынишки на нее похожи. А ты, Клеа, нет. Что он в тебе нашел? Если бы не дела Совета, наверно, и не общались бы толком. Зачем это все?.. Особенно когда сама приказала ему держаться подальше… И все-таки свинство не навестить. Мальчишки только эти. Как их там — Эдмон и Этьен? Нет, она ничего против них не имеет, но дети всегда напрягают ее. Хорошо бы угадать, когда гувернер уведет их на прогулку. Или в спортклуб. Или еще куда, на пару часов, а лучше на три-четыре. Лучше пусть никого не будет дома... Ну, почти никого. От пожилой экономки никуда не деться. Мсье приносит свои извинения, скажет она. Мсье плохо себя чувствует и не может спуститься... Неважно, скажет Клеа. Я поднимусь сама. Наверно, экономка посмотрит на нее очень осуждающе. Наверно, в ее глазах это возмутительная нескромность. Возможно, будь ее воля, она вообще не стала бы пускать особу из такой бесстыжей семейки. Но Клеа на это плевать. Она поднимется, да — хотя бы для того, чтобы увидеть улыбку на лице Огюстена. Улыбку человека, который истосковался до того, что уже не в силах скрывать свои чувства. Он попытается встать с постели, но она его остановит. Сядет на стул рядом, и они будут несколько минут просто смотреть и улыбаться. А потом болтать о пустяках, отбросив хоть на время весь этот кошмар последних дней. Откусывать от одного завалявшегося в вазе яблока, обсуждать какие-то книги, играть в "дорисуй", передавая друг другу блокнот, создавая и оживляя на бумаге смешных причудливых существ... Пока разговор не забуксует... Потому что они сидят слишком близко, и, нагнувшись поднять упавший карандаш, она случайно (ну ладно, не случайно...) облокотится о его колено. И услышит, как у него сбивается дыхание. Она поймает на себе его взгляд. Невольный. Не в лицо. Потому что она имеет привычку не застегивать две верхние пуговицы на рубашке. А в этот раз — позабудет еще и третью... Он сразу отведет глаза, конечно, но она-то знает. Мурашки побежали по спине... Она представила, как запустит руку ему в волосы. Погладит по лицу. Увидит, как он вздрогнет от неожиданности... И незаметно пересядет со стула на кровать, совсем близко… Конечно же, он попытается перехватить ее руки. Попытается отстраниться. "Клеа, не искушайте", — скажет севшим голосом. Он никогда не прикоснется к ней против ее воли. Но ее воля не против. И она, конечно же, будет искушать. Она придвинется еще ближе, прижмется бедром. Всем телом... Ощутит лихорадочный стук его сердца. Взглянет в ошеломленные глаза. И, не дав опомниться, задушит поцелуем его последнюю попытку держать себя в руках… *** Клеа вскочила, хватаясь за голову. Сердце едва не выпрыгивало из груди. Что это было?! Никогда, никогда в жизни ее не посещали подобные мысли, ощущения. Желания... Что за бесстыдство, Клеа Дессандр! Что за фантазии такие! Хоть бы уж не сейчас, пока Огюстену даже говорить трудно, не то чтобы... Стоп, стоп... Погоди, то есть ты хочешь сказать, что потом, что когда ему станет получше, ты готова... готова вообще на всё?! Аааа, merde! Клеа из всех сил закатила себе пощечину. В голове немного прояснело. Страшным усилием отогнала почти физическое ощущение рук Огюстена на своем теле. Проклятый журнал. Она слишком долго его читала... Это ловушка. Чем больше читаешь, тем больше вязнешь в трясине. Тем больше теряешь над собою власть... Так, говорят, действует лауданум — стоит начать, и ты пропал… Вспомнился давешний спор с Версо... "Душа — как холст! Если что-то вписать туда, потом не соскребешь, не замажешь, все равно останется след…" Ты был прав, братик... Ни одно прочитанное слово не проходит бесследно. Особенно когда это слово Писателей, написанное лексой, слово, в которое вложен какой-нибудь там Огонь души... или тела... черт знает, какая еще темная отрава у них припасена... О, как отлично они умеют разбудить в тебе бездну... Что же вы за люди такие, Писатели?! Умеющие выцарапывать самое худшее из души, выискивать грязь даже там, где ее никогда не было. А где был росток порока — вместо того, чтобы вырвать с корнем, лелеять его, пока не прорастет буйно и дико, ломая своды рассудка… Зачем?! И неужели нет на вас управы?! Она не могла больше оставаться в этом кошмаре. Нужна передышка. Ей нужно в Холст. Туда, где можно забыть обо всем этом хоть ненадолго... если только правда можно забыть... Туда... Туда, где Версо все еще жив.