Un vie à détruire

29 Первое,что она увидела – три или четыре пухлых блокнота для набросков. Сразу резануло память – Изабель с подбитым глазом, полиция, виноватое лицо Анри... "Советую тебе посмотреть свежим взглядом... Как Художник... Возможно, ты поймешь, о чем я говорю..." Клеа задержала дыхание. И открыла блокнот. В первую секунду она вздохнула с облегчением. Просто рисунки, и многие из них она помнила. Те, что Версо набрасывал мимоходом, пользуясь свободной минуткой – пока еще не определился окончательно, разрываясь между долгом перед семьей и истинным призванием. Пока еще видел в себе Художника... Алисия валяется на диване, читает книжку. Смотрит через плечо, прищурив один глаз. Играет с собакой. Изображает мима. Сидит на ветке около домика на дереве, обнимает коленки, юбка слегка задралась... Вроде те же рисунки. И вроде не те... Она ощутила, как бежит озноб по спине. Самовнушение? Или Анри был прав? Это были наброски... не с сестры. Каждый штрих карандаша или сепии словно обнажает скрытое под складками одежды. Словно льнет, преодолевая пространство, разделяющее художника и модель. В каждом штрихе - сдерживаемая страсть, дрожь в руках, туман перед глазами... Как это возможно?! Этого не было раньше! Она Художница, в конце концов! Ее зрительная память абсолютна! Она не могла этого не видеть, не прочесть настроение, не уловить суть... Нет, она точно сходит с ума... Клеа прикусила пальцы. К горлу подступила дурнота. Она взяла другой блокнот. Открыла. И зажмурилась в ужасе. Этих рисунков она не видела никогда... И никто не видел. Иначе бы... Здесь Алисия позировала нагой. В самых откровенных позах. В ее глазах было бесстыдство, было безумие... Рисунки по большей части фрагментарные, торопливые. Так и представлялось, как дрожит рука рисующего... как, не закончив наброска, он швыряет блокнот, чтобы.. Клеа уронила блокнот. Схватилась за голову. Этого не может быть. Это сон... Она должна проснуться... Сгребла блокноты в сторону. Что это за россыпь бумажек внизу? Неужели тоже рисунки?.. Нет. Это были записки. Записочки от Версо. Те самые... Много. Некоторые даже в стихах. И всё еще хуже, чем в журнале. Грязнее. Откровеннее. Как будто в посланиях к сестре ему было даже легче выворачивать темные уголки своих желаний, чем наедине с собой… Поэты чертовы. Они вправду были как нечто единое, по крайней мере в… Клеа сгребла бумажки в кучу. Углубляться во все это не было сил. Маленькие резиновые штучки. Тоже много. Те самые, о которых порядочной девушке до замужества знать вообще-то не положено. Хотя Клеа, конечно, знала, как и все подруги. Она разложила их по цветам, как причудливый пасьянс, и некоторое время тупо разглядывала. Когда? Когда они успевали?! Она ведь отлично помнила, что брат ночами по большей части пропадал где-то со своей студенческой компанией. И чертовой уймой каких-то девиц… Пасьянс не сходился. Клеа стукнула себя по лбу. Дальше… Дальше случился сбой, потому что прочие предметы – видимо, те самые вещички из «Цветника тайных услад» – были ей по большей части незнакомы. Ну, не все… Само собой, лет в двенадцать любознательная Клеа не могла не откопать в библиотеке анатомический атлас. Да и всеведущие подружки охотно делились на ушко полезными секретами («Да ну тебя, все этим балуются, не строй из себя пресвятую деву!») Но на этом и всё, и Клеа не имела ни малейшего желания выяснять, к какому именно эпизоду журнала относится тот или иной экспонат обширной кунсткамеры, представшей ее взору. Зато она обнаружила наручники из алого шелка. Те самые, что так чудесно оттеняют цвет волос Алисии. Она положила их на подушку сестры и несколько минут вдумчиво изучала колорит. И правда оттеняют. Сочетание, достойное Дега. Зря ты, братик, отказался от карьеры Художника, чувство цвета у тебя отменное. Она опустилась на пол и уткнулась лицом в колени. *** Что же ей теперь делать?! Мама! Папа! Где вы там, в своей несчастной картине?! Помогите мне, во имя всех богов, подскажите, как проснуться, как развидеть этот кошмар. Обнимите меня, погладьте, скажите — доченька, не бойся, мы с тобой, мы что-нибудь придумаем вместе... Ага. Сейчас. Вы там будете бесконечно убивать себя в борьбе за остаток души Версо, в то время как в реальном мире его память и его доброе имя... Да, она будет до последнего изо всех сил верить, что пасьянс не сходится. Что между Алисией и Версо никогда… Что если бы не это чудовище, которому дана дьявольская власть вторгаться в мысли, в судьбы, в душу, и переделывать их… Если бы не автор журнала – не было бы ничего. Не их вина, а этой твари. Но... Клеа больше не могла никого обвинить в клевете. Объявить журнал фальшивкой. Да, можно начать расследование. Проверить каждую дату, установить, что, вопреки написанному, с 30 по 34 августа Алисия не могла быть с Версо, потому что была с родителями на водах, а перед сочельником Версо не мог быть с Алисией, потому что где-то шлялся с консерваторской компанией. Привлечь в свидетели многочисленных девиц, с которыми он на самом деле проводил все эти ночи. Друзей, с которыми засиживался в репетиционном зале или в бистро, преподавателей, барменов, певичек из кабаре, молодых Художников, которые звали его играть на открытии выставки… Случайных знакомых. Всех, кто может вспомнить хоть что-то, что опровергло бы весь этот ужас... Клеа вытерла глаза. О да. Отличная идея, детка. Найми детектива, чтоб уговаривать благопристойных барышень попортить правосудия ради свою репутацию — покажите хоть одну, которая на это пойдет. Отдай прессе на растерзание все подробности жизни Версо — какой лакомый кусок, только представить, как они жадно вцепятся, как будут смаковать каждую выплывающую подробность, перемывать косточки всем Дессандрам, взвизгивая от удовольствия… Устрой разбирательство в суде, которое чем бы ни закончилось — обыватель скажет: врите больше, свидетели подкуплены, мы-то знаем, как было на самом деле… Грязь, грязь по самое горло, по самую макушку. Никогда уже не выбраться из нее... И если даже каким-то чудом свидетели найдутся… Что, если все они вспомнят… уже другое? Что не было его там, с ними. Что всех своих девушек он бросил еще год назад, потому что им явно завладел какой-то иной интерес. Что перестал общаться с друзьями и задерживаться на репетициях сверх необходимого, а уж о ночных кутежах и речи быть не могло. Всегда спешил домой. Туда, где… ждала его сестренка... Безумная мысль, начав раскручиваться, тормозить уже не хотела. Изменили Писатели Реальность — или… она всегда такой была?.. Можно ли узнать до конца другого человека? Быть может, автор журнала просто… Угадал?! Черт знает, как это у них делается — устроили спиритический сеанс, вызвали дух Версо, прочли его память в астральном свете?.. Она никогда не узнает правды. А может, никогда и не знала. Охраняющий Истину Ложью унес ее с собой в могилу. Кто теперь скажет, где именно граница его лжи, где маска, а где лицо, что он мог скрывать от семьи на самом деле?.. Клеа больше не могла закрывать глаза на очевидное. Какой бы ни была Реальность до вмешательства Писателей – сейчас она такова. Все это БЫЛО. Журнал – Реальность. Записочки и рисунки – Реальность. И алые наручники, и все эти штучки-дрючки, предназначенные черт знает для чего. Черт знает. И Алисия, Алисия. Они все испытаны с ней, на ней. Она знает, для чего… Клеа схватилась за голову. Будто вывалялась в навозе, не отмыться, не оттереть от этого память. Если ты станешь когда-нибудь Писательницей, Алисия... а ты ею станешь, у тебя теперь нет другого пути... У тебя будет отменный материал. Сенсационный жизненный опыт. На одних мемуарах ты сделаешь себе имя — если, конечно, осмелишься раскрыться так же бесстрашно, как... Как Версо в своем журнале. Ооо. Это будет книга года. Если не десятилетия. Она прогремит и, возможно, изменит мир. Только... Кому нужны такие книги. И такой мир... Мир, где дети будут читать такие книги. Где зло и добро поменяются местами, а потом и вовсе не станет ни того, ни другого. Не Свет и Тьма. И даже не Светотень. А сплошь грязно-серый мир, мир цвета грязи. Ничего, кроме грязи. Это то, к чему вы, Писатели, стремитесь? Стереть все краски и затопить вселенную одним серым дерьмом?! *** Клеа встала. Выгребла всё из тайника на деревянную панель. До последней бумажки, до последней резиновой штучки. Тщательно протерла дно и стенки платком. Все содержимое с грохотом сгрузила в горящий камин. Огонь мерзко зашипел, из камина повалили клубы разноцветного едкого дыма. Кашляя и задыхаясь, вся в саже, Клеа ворошила кочергой, пока вся дрянь не обратилась в пепел. Вернула панель на место, задвинула конторкой. Поставила машинку на место. Как жаль, что нельзя так же сжечь и память... Едкий дым разьедал мозги... Странная мысль проползла в одуревшую голову. Жаль, что нельзя войти в рукопись, как в Холст. В каждом Холсте живет частичка души Художника. Наверняка и с Писателями так же... Если содрать с этой мерзости все слои и обнажить сердце рукописи — возможно, там она встретилась бы с самим автором. И уж будьте уверены, смогла бы запомнить его лицо и опознать в Реальности. Но она не владеет Силой Писателей. Не знает, как можно проникнуть в рукопись. Она всего лишь обычный читатель, Текст воздействует на нее, но она не может воздействовать на Текст. Интересно, а Алисия могла бы?.. Чему еще они ее успели научить, ведь никто этого толком не знает. А что, если... Что, если войти с журналом в какой-нибудь Холст?! Туда, где в ее руках тоже Сила? Что, если рукопись откликнется?! Мысль была внезапной, как молния, и у Клеа мороз пробежал по спине. Она понятия не имела, как поведет себя магическая рукопись внутри магической картины. Может, две Силы, столкнувшись, убьют ее. Но ей было уже все равно. Другого способа нет. Сириль Фаню уже ничего не скажет, а кто-то другой в этом городе вряд ли вообще в курсе. Она должна узнать любой ценой — если это вообще возможно.