Un vie à détruire

32 По лицу Мадлен пробежала тень. — Начинаю раскаиваться, что тебя пожалела... Назови хоть одну причину, почему я должна давать отчет? — Назовите хоть одну причину, почему надо было делать это дерьмо?! Вы же знаете, что ничего этого не было! Версо был чист. Алисия была чиста! Того, что вы понаписывали, быть не могло. Я Художник, я увидела бы грязь между ними. Вы… изменили прошлое… Такие силы… и вот на это?! Зачем?! — Боже милосердный, — Мадлен закатила глаза. — Ты прямо как Фаню… мир его праху… Он тоже мне что-то пытался вещать про изменение прошлого… Очень лестное мнение, конечно, но... — Но это правда! — Спазм сдавил горло. — Все, что вы писали в журнале… Я нашла… Нашла тайник… С записками и… всем этим... Вы не писали их, ведь правда? Не писали своей рукой, как журнал… Но они есть. Его рисунки изменились! Вы ведь... не Художница. Как?! Как это возможно?! И как у вас рука поднялась?! Что вам Версо сделал дурного, какой в этом смысл?! Мадлен покачала головой. — Детка... Все не так просто. Человеческая душа не так проста. Нет никого, свободного от темной стороны. Ты читала доктора Юнга? Он говорил... — Она сосредоточилась, вспоминая: — "Каждый влачит за собой Тень, и чем меньше она находит воплощения в сознательной жизни человека, тем она чернее и гуще". Ничего не бывает из ничего. Возможно, Версо так умело прятал свою Тень от себя... От Алисии и от всех вас... Что вы не могли ее заметить. Но это не значит, что ее не было. Маска бывает порою неотличима от лица. И когда представился случай... — Нет, — сказала Клеа глухо. — Они были лишь братом и сестрой. Пока вы не... Я не хочу верить в это. Виноваты вы. Юнг... Он имел в виду другое. Я мало читала его, но... — Это ошибочный подход, Клеа. Здесь нельзя говорить о вине. Грехопадение — лишь символ. Лишь средство самораскрытия души... Нельзя отрицать Тень. Юнг говорит: "Только тот, кто готов столкнуться с тенями своей души, способен разглядеть свет внутри себя... Только приняв свою Тень, человек становится цельным". Знаешь, я сама не думала об этом, когда писала, но... Ты вообще-то должна быть рада за брата. Если он сумел принять это в себе... Разве ты не читала журнал? Там ведь очень заметно, как рушатся оковы, стереотипы. Открывается новое видение мира. На Востоке это назвали бы просветлением... А ведь еще есть Анима, которую он нашел в сестре. Счастье... Он обрел себя, неужели ты не видишь?! — глаза Мадлен горели нехорошим огнем. У Клеа мурашки побежали по спине. — Мадлен, вы в своем уме?! Это ВАШ текст! Версо не писал его! Вы сами все придумали! Как вы можете... — Ты упомянула записки. Которые я тоже не писала. Но они есть... Сними шоры с глаз, Клеа. По правде сказать, я не знаю, как это работает. Возможно, то, что мы прячем от себя, все равно живет где-то там, во всеобщем бессознательном или еще где-то… Там, где рождается Тень… В преддверии смыслов, где ваша хрома – еще лишь цвет, а наша лекса – лишь намек на слово, еще не ставшее Логосом, Словом Изреченным… И становится, когда мы… или вы… Когда мы все начинаем Творить. Мы лишь проявляем идею, изначальный образ, тебе ли этого не знать? Разве Свет и Тень — не ваша, Художников, главная сила? Разве не Светотенью вы создаете свои миры? Белый холст без единого пятна или полностью залитый черным — это не картина... Хотя я слышала — сейчас есть Художники, которые именно так и пишут. Странное извращение. Какой в нем смысл? Только градиент создает объем, создает жизнь... Впрочем, не мне тебя учить основам живописи, смешно. Душа человека — тот же Холст. Отними Тень у Светотени, и все становится плоским. Картина гибнет... Не пытайся ни у кого отнять оборотную сторону души. Без нее человек — не человек. — Да, и очень удобно прикрываться этим! - Клеа вскочила, чувствуя, как рвутся все тормоза внутри. — Можно творить любую мерзость! Только скажи — это моя Тень ищет свой путь! Это мне нужно для самореализации! Чтобы стать цельным! Чтобы картина была объемной! Чтобы проявить идею!.. — Голова закружилась, она уцепилась за стол. Медленно сползла назад. — Вы так самовыражаетесь, да? Обретаете свою Самость, окуная в грязь тех, кто лучше вас? Это вас возвышает как-то? А не тошнит от себя потом?! Клеа осеклась. Потому что Мадлен вдруг стремительно привстала из кресла и приблизила к ней лицо. Несколько секунд рассматривала ее в упор, и от этого взгляда мороз пробежал по коже. — Как это забавно, — медленно сказала она. — Почему-то именно те, кому грехов до конца жизни не замолить… Почему-то именно они всегда считают себя... Лучше. — Она покатала слово на языке, точно пробуя на вкус. – Ты правда думаешь, что твоя семья – лучше?.. С какого перепугу, позволь спросить?! — Вы серьезно? – Клеа била дрожь, неизвестно отчего. — Мы не стали бы… делать подлости! Клеветать, оговаривать! Зачем?! Если бы я написала картину, где вы… — Она покраснела до ушей, но заставила себя договорить. Ей хотелось хоть чем-то зацепить, уязвить эту непробиваемую стальную шевальерку, пусть даже унизиться при этом самой. – Где вы с тремя мужчинами… у всех на виду... Если бы выставила в Салоне и сказала, что с натуры... Я бы смогла, не сомневайтесь. Это тоже бы стало правдой?! Тут же она поняла, что это ошибка. Глаза Мадлен округлились; она расхохоталась и преувеличенно бурно зааплодировала. — C'est magnifique! Просто восхитительно, девочка моя. Даже я бы не додумалась... Вижу, ты внимательно читала журнал. Быстро учишься, продолжай в том же духе. Нет, это не стало бы правдой. Знаешь, почему?. Клеа вдруг стало страшно. Отчего-то охватило недоброе предчувствие. Мадлен встала. — Думаешь, все на свете происходит просто так?! – Голос ее странно зазвенел – точно разбилось стекло. – Я тоже так думала. Что никакой справедливости не существует. Пока само провидение не указало мне… Я не планировала пожар, Клеа. Можешь не верить, мне все равно. – Она засмеялась, и Клеа прошиб холодный пот. — Я учила Алисию просто потому, что у нее есть талант. Искра, достойная разгореться. А ваша мать затоптала бы его, как мерзкое насекомое. Ей не впервой топтать чужие сердца... Но судьбе виднее. Пожар — это знак! Знак, что справедливость на моей стороне! Кто я, чтобы идти против судьбы – если она сочла, что возмездие должно быть именно таким?! — Возмездие? – прошептала Клеа. – Какое возмездие? Вы о чем?! Мадлен стремительно подошла к шкафу. Несколько книг полетело на пол. Выдернув одну из второго ряда, она раскрыла ее и сунула под нос Клеа. Сборник пьес Ростана. На титуле надпись. Знакомым, очень знакомым почерком. «Милая Мадлен, прости в стотысячный раз, что любви моей фатально недостает слов... Призываю дух Сирано, чтобы он опять исполнил свою извечную роль. "Чем больше ты любви безумной мне внушаешь, Тем больше я тебе обратно отдаю. Чем больше у меня любви ты отнимаешь, Тем в сердце чувствую сильней любовь мою!" Навеки твой Р.» А рядом поверх страниц лежало слегка поблекшее от времени фото юной пары на фоне театра в Биаррице. Клеа увидела своего отца. Совсем молодого, одетого по моде тридцатилетней давности. Девушка, опиравшаяся на его руку, улыбалась ослепительно, она была счастлива. Клеа подняла взгляд. И на какую-то секунду ей показалось, что стоявшая перед ней женщина совсем не изменилась.