Un vie à détruire

50 Свечи здесь все еще горели. Не сгорая, не угасая, окутывая пейзаж печальным золотящимся свечением. Выворачивающим душу. Клеа в очередной раз отдала должное мастерству матери. Вот так, при помощи всего одного цвета, создать настроение вселенской скорби, от которой хочется просто рухнуть наземь и плакать навзрыд, пока существование твое не прекратится… — Может, погасишь? — спросила на всякий случай. Алина, идущая впереди, резко мотнула головой. — Пусть горят. Здесь должно быть что-то… В память. — Ее напряженная спина выпрямилась еще больше. Солнце заходило, и неимоверно гигантская тень Монолита удлинялась, захватывая собой морское пространство, расползаясь по континенту, как хищная рука, протянувшаяся стереть как можно больше жизней… Так видят ее, наверно, обитатели Люмьера. Клеа впервые задумалась, каково это — ежедневно, ежеминутно видеть перед собой счетчик своих неумолимо улетучивающихся дней. Под каким гнетом уже больше полувека живут нарисованные человечки… Версо взглянул на нее искоса, точно прочитал ее мысль. Он всегда умел… Ей опять пришлось напомнить себе: это не Версо. Он всего лишь копия. Двойник. Merde! Ну что за наваждение. Чем больше общаешься с ним, тем труднее помнить об этом… Она криво улыбнулась ему в ответ, делая вид, что все в порядке, и тут же оступилась на выскользнувшем из-под ноги камешке. Версо подхватил ее под локоть, даже не глядя. Реакция у него… Немыслимая точность в движениях… Он очень многому научился за эти годы. Не удивительно, что при его помощи 33-я продвинулась так далеко, перебила чертову уйму ее самых чудовищных невронов и уже нацелилась на барьер… Впрочем, невронов больше не было, барьера тоже. Алина сняла его еще на подступах, и теперь гигантскую фигуру каменной Художницы было видно во всех подробностях. Жуткое и в то же время душераздирающее зрелище. Олицетворение вечной скорби — для них, и вечного ужаса — для люмьерцев. Мать остановилась. Взглянула на них невесело. Задержалась взглядом на руке сына, между пальцами которой чуть заметно посверкивала хрома — словно в любой миг он готов призвать меч. Кривая улыбка тронула ее губы. — Все еще не доверяешь мне, сынок… Не волнуйся. Я уйду… Жаль, что вы с отцом так плохо меня знаете… — Каждый судит по себе, maman, — мрачно усмехнулся Версо. — Я ведь лживый негодник и вечно обманывал ваше доверие, да? По крайней мере так говорил отец, а яблоня от яблочка… — Прекрати, Версо, — оборвала Клеа. — Пока никто никого не обманул, ведь правда? Мы выполняем все обязательства. Твой чертов мир будет жить и благоденствовать… насколько это возможно… Еще пара лет, и будет совсем как в нашем детстве… — Вот именно! Я очень опасаюсь… — Версо тяжело вздохнул. — Что станет слишком хорошо… И у maman опять будет соблазн. Ты ведь решишь, что отдохнула достаточно, правда, мамочка? И теперь тебе тут ничего не грозит, ведь отец ушел. Ты вернешься... Вы вернетесь оба и начнете всё по второму кругу… Я предпочел бы радикальный подход... — Паршивец ты был, паршивцем и остаешься, — проговорила с горечью Алина. — Совести у тебя нет… Сто лет прожил, а ума... А ну-ка отойдите оба. Ей нужно место... Она окинула Монолит взглядом. Примерилась и сделала в сторону Художницы легкий изящный жест. Хрома взвихрилась золотистыми лепестками, и земля чуть дрогнула. Гигантская статуя шевельнулась. Пришли в движение полуразрушенные слои, волна каменных волос оторвалась от почвы. Всего через пару местных месяцев после гоммажа Художница пробудилась снова… Клеа смотрела, до хруста в позвонках задрав голову, загораживая лицо от окутавшей все вокруг каменной пыли, от хроматических лепестков… Смотрела, как она встает, заслоняя солнце. Голова ее теряется где-то в облаках. В ало-золотистом ореоле поднимает полуразвалившуются призрачную руку к числу 33... Кошмарное зрелище, с трудом поддающееся осознанию. В воздухе разлилось электрическое потрескивание. Запах озона. Число вспыхнуло расплавленным золотом и исчезло. И следом гигантская фигура обрушилась сверху водоворотом золотой пыли, что растаяла в воздухе без следа, не долетев до земли... Она привыкла к головокружительным парадоксам пространства в Холстах, но это было чересчур. В глазах на секунду помутилось. Услышала судорожный вздох Версо и ощутила, как он стиснул ее пальцы. Вцепилась в них, как в детстве, когда они вместе прыгали через овраг или соскакивали после полета со спины Эскье... Версо обнял ее за плечи. Рука его дрожала. — Господи, сестренка… неужели наконец… — Голос сорвался и сел. Клеа молча кивнула. Голова у нее кружилась. Она много дала бы, чтобы сейчас очутиться в Люмьере и поглядеть своими глазами, что творится там. Наверняка хтонический ужас, вопли, безумие, кто-то лишится рассудка, не обойдется без нескольких смертей от разрыва сердца… Вот парадокс — то, что смиренно и чуть ли не с радостью принимается в заведенный час, оборачивается ужасом и хаосом, стоит лишь нарушить привычное… А потом, когда вопреки очевидности станет ясно, что нового числа не будет… Что проклятая тень, заслонявшая нарисованным человечкам звёзды столько лет, исчезла бесследно… Трудно представить, что они должны ощущать. Хватит ли сил на безумную радость? Или только ошеломление, неверие, ожидание подвоха? Ужас, что это сон, и пробуждение снова станет кошмаром, где Художница цела и число на месте?.. Нет, пожалуй, она не в силах представить. А отлучиться туда нельзя. Она обещала Ренуару… Обещала, что ни на секунду не спустит с матери глаз, пока та в Холсте. И хотя пока что поводов для опасений она не дает - расслабляться им, похоже, все еще рано... *** Этот незабываемый день жители Люмьера назвали Гоммажем Художницы. И разговоры о нем не утихают, хотя в Холсте после него прошло уже несколько месяцев. Клеа точно это знает, потому что в ее комнате в Люмьере висят целых два календаря. По одному она отслеживает время снаружи. По другому - внутри Холста... Там, где она обитает теперь... Здесь, внутри, жизнь изменилась так сильно... Даже трудно описать. Прошло первое ошеломление. Люди начинают потихоньку привыкать, что дамоклов меч больше не висит над ними. Если приглядеться — они стали теплее. Раскованнее. Понемногу отпускают себя и перестают страшиться привязанностей — ведь больше нет риска лишиться дорогого человека в один неотвратимый день. На улицах все чаще звучит смех... Защитный купол сняли за ненадобностью — хоть многие и опасаются, что это преждевременно, и осторожность не помешает... Всего пара недель прошла, как закрылась экспедиционная академия. И, может, потому некому пока что отметить, как незаметно, но неуклонно меняется мир вокруг. Как потихоньку исчезают последствия Разлома. Да, вот так. Никто не замечает, как Художница чинит этот мир. Просто у нее очень немного времени для этого. Потому что она, как ни странно, все еще держит слово, данное мужу... Клеа удивляется, как у нее на все хватает сил. Большую часть дня Алина проводит в Реальности, как будто никуда и не выходила. И что самое удивительное — вернулась в общественную жизнь. Заявила о себе почти с тем же громом и молнией, что в былые времена. Явилась в Совет и напугала их до такой степени, что никто и пикнуть не посмел, когда она поганой метлой вымела прочь Шамбора и приступила к своим прежним обязанностям. На визг желтой прессы ответила гневной статьей в Le Monde и громогласно подала в суд на издательство «Фален» за клевету. Опять вступила в разборки с Писателями из-за недвижимости, игнорируя все попытки воротить от нее нос. Почти что прежняя Алина Дессандр… Что же до Холста… Теперь Алина входит в Холст всего на часок в день. Чтобы под бдительным надзором и немного с помощью Клеа успеть зарастить какой-нибудь тектонический разлом или спустить на землю пару летающих островов. Железно, с точностью до минуты возвращается к Ренуару. Демонстративно обиженно поджав губы и всем видом изображая скорбь от того, что любимый сыночек не желает ее знать. Но Клеа и Ренуар все еще не могут позволить себе потерять бдительность. Потому что знают, что это вообще-то неправда... Клеа наблюдает за Версо все это время. Она отлично видит, как безумно хочется ему обнять мать. Сесть у ее ног и болтать о чепухе, как когда-то в прошлой жизни… С какой тоской он глядит вслед, когда за ней закрывается портал в Реальность. Но он не может себе этого позволить. Боится, что стоит ему проявить к матери хоть искру тепла — и она сорвется. Захочет остаться снова… И Клеа понимает тревогу отца. Потому что ей самой все труднее считать Версо не настоящим. Потому что… Потому что у нее самой все больше поводов никогда не выходить из Холста…