baby in the corner

Кортни говорит, что в таких простых житейских вещах она никогда не ошибается, как и в профессионализме Роберта. Соответственно, если она считает, что Роберт может укротить волка, значит, он в самом деле на это способен. Единственная погрешность в ее расчетах находится где-то там, где у него должно возникнуть такое желание, но Кортни подталкивает его, положив плоскую ладонь между лопаток, и уверяет: – Аппетит всегда приходит во время еды, красавчик. Того, на кого они охотятся, Роберт замечает сразу и определяет безошибочно на другом конце бара, отделенного от них с Кортни бешеной толпой народа на танцполе. Волк носит кожаную куртку с меховым воротом и кольца почти на каждом пальце, обнажая во время разговора с кем-то ряд ровных зубов. Смотришь – и хочется поцеловать кулак. А потом, конечно, вмазать, да, чтобы его улыбка своей безупречной белизной глаз не щекотала, но это уже издержки его бушующей фантазии, а не часть плана, поэтому придется отсрочить любое рукоприкладство. Если до него дойдет вообще. Они занимают столик в углу с неплохим обзором на все помещение. Роберт чувствует, что его профиль уже протаранили взглядом, пока еще беспристрастно, но с ноткой назревающего любопытства. С любовью… – Что, говоришь, мы о нем знаем? – Ну, он афганец, – Кортни загибает один палец. …из Герата. – Любит настолки, драг рейс, бархоппинг. Детей, кажется. Стопроцентный гей, профиль в грайндре старше, чем твоя собака. Фанат Леди Гаги. Ну, тут ты что-нибудь сам придумаешь, ага? Роберт массирует виски, вытягивая шею – циферблат на наручных часах Кортни показывает всего половину двенадцатого. К этому времени люди обычно только подтягиваются в бары, но этот – самый буйный в Торрансе, очередь выстраивается еще до открытия практически через весь квартал. Как им вдвоем повезло так быстро проскользнуть мимо вышибалы – большая загадка, но Роберт явно обязан Визи и ее связям. Она засматривается на официантку, подзывает к себе парой пальцев, тоже по-хищному. Когда у них принимают заказ – им два виски с колой для начала – Кортни очень заметно договаривается с собой, услышав об акции “покажи барледи сиськи и получи коктейль бесплатно”, но решает, что это не вписывается в ее концепцию равноправия, в которой Роберт тоже должен был получить какую-нибудь вкусняшку, вытащив из ширинки свой- – Ну так вот, последний мэтч у него был, щас бы не соврать… – она сверяется с микронаушником – у Роберта его нет, чтобы не отвлекался. Да, наверное, не самое разумное распределение ресурсов, но и миссия не стандартная. – Три дня назад. Слушай, я в ахуе. Роберт поднимает на нее глаза с молчаливым вопросом во взгляде. – Как у него это получается, а! Не сомневаюсь, что он прирожденный семьянин, но блин. У чела есть личная жизнь, несмотря на карьеру суперзлодея и репутацию серийного поджигателя. В Торрансе полно ебанатов, правда? – Кортни смеется – так задорно, что даже у Роберта лезет улыбка к губам. – Мне бы так. В свое время я только пожрать и посрать успевала. Такая судьба у мелких бандитов, Роберт хочет сказать, но держит при себе, потому что никому из них на самом деле не надо поднимать эту тему со дна. Он знает – все досье на Я-команду были изучены вдоль и поперек в ту ночь, когда он вернулся домой после первой смены: каждая ошибка и каждая пропасть, в которую они падали, Роберт выжег их на сетчатке, вычитывая под светом экрана его мобильника с кадром из очередной рекламы СДС на паузе. Отшибы, притоны, адреса и телефонные номера, эти бесчисленные наркобароны и сутенеры и – просто по-человечески – мрази, чьи долги висели на них, как проклятые печати, к чьим ногам они валились и кому клялись жизнями пожилых мам, что достанут то не знаю что, убьют, элиминируют, завяжут. Роберт мог бы написать за каждого из них автобиографию – семь автобиографий, и издать еще несколько статей, которыми определенно заинтересуются социологи, на сдачу. Никто не скажет “спасибо, Роберт, спасибо, Феникс-программа”, но озвучивать некоторые вещи и не надо. В целом, Роберт не удивится, если жизнь Волка окажется такой же тоскливой, как и у среднестатического злодея, просто с картинкой поприятнее. У всех свои источники силы, возможно, он черпает ее из игры на публику и адреналина, собирающегося гусиной кожей на пояснице, когда гадаешь, что принесет случайный перепихон: молчанку или хламидиоз или просто приятное воспоминание. Лед трещит в стакане, Кортни благодарно делает глоток, зная, что Роберт за нее заплатит – а куда деваться. Он непримечательно осматривается: вместо диско-шара на шесте крутится гибрид антилопы в блестящем купальнике, Волком поблизости и не пахнет, назревает закономерный вопрос, потому что по их подсчетам тот собирается детонировать между часом и двумя ночи: – Может, он решил, что мы пара? – Смеешься? Ты и я? – и это звучит почти обидно, но ладно, и вправду, это ведь Визи и я. – Роберт, посерьезнее, пожалуйста. Мы в гей-баре. Такие пары, как нашу, здесь не жалуют. Ох как не жалуют. Просто наберись терпения, ок? Не все сразу. Хоть и скрывает, но Кортни и сама кажется озадаченной. В микронаушнике у нее Мэнди в головном офисе. – Да, да. Очкует, конечно, как всегда, – хихикает она, – не очкуй, все будет в порядке. Допивай свой виски – и приступаем ко второй части плана. Роберт страдальчески вытягивает руку к стакану, как перед ним воздвигается их официантка худой высокой тенью. На лице гримаса не меньше чем заговорщическая с толикой светлой зависти – то ли фирменное выражение феллоу квир-активистки, то ли гетеро-союзницы с самыми благими намерениями на свете. По столу на тонкой ножке скользит перевернутый конус с зелеными дольками на стенке. – От джентльмена за баром, – подмигивает та и ставит уродливую маленькую свечку следом, поближе к Роберту, одним быстрым щелчком зажигалки поднимая из фитиля струйку огня, – с пламенным приветом. Напротив него Кортни одними губами шепчет “не могу поверить, что это сработало”, сдерживая ржач. Официантка уходит, Роберт садится вполоборота – Волк без интереса хмурит брови, и тогда он дежурно салютует, пытаясь сделать свою улыбку как можно приятнее. Что ж. Ему знаком флирт в лоб, вроде как когда к тебе подсаживаются и подпирают плечом, кладут ладонь на коленку и все такое, досаждают в смсках и ммсках откровенными фотками – “как тебе такое, шлюшка?” на перевес с картинкой чьего-то члена в качестве эйчди. Или, о, все сорта овощей и фруктов, честно признаться, Роберту знакомы все метафоры и аллегории на секс – почему-то именно к таким, как он, притягиваются извращенцы, словно муравьи, облепляющие кусочек сахара. Это тоже своего рода оргия, начатая через сарафанное радио. О себе, как о кусочке сахара, Роберту думать еще не приходилось, но если это то, что входит в волчий рацион – придется соответствовать. Он раскидывает ноги в стороны, Визи – визжит, хлопая в ладоши, и втягивает носом алкогольные пары: – Яблочный мартини – это серьезное заявление, – хочется добавить, что свистеть при этом необязательно, и воровать его виски с колой тоже, кстати, – а ты, смотрю, уже на низком старте? – Можно и так сказать, – говорит он, вспоминая наставления Кортни “всего лишь завалить мужика, что тут сложного?” – и действительно. Пока что все кажется проще простого – но только пока, потому что в следующее мгновение Кортни изображает танцевальное движение, как будто заныривает под воду, закрывает нос и… исчезает. Ее рука появляется на плече Роберта через одну, две, три – мощным заземляющим шлепком привлекая к себе его внимание. – Все, давай. Дальше без меня справишься, – и вновь ее как не бывало. Роберта охватывает паника, вопрос за вопросом отказываются строиться в голове по линеечке, превращая закрома сознания в горящую библиотеку, и первыми в огонь полетели все любовно выданные Я-командой инструкции к поведению. Он хочет сказать “постой”, но при одном взгляде на танцующих людей понимает, что искать среди них Визи сейчас – это как пытаться вытащить одну конкретную волшебную блоху из старушачьего свитера. Бесполезно и вредно, потому что на ней держится вся конструкция шерстяного нечто. И невидимые блохи – однозначно не то, чем стоит себя обременять в вечер субботы, разумеется. Есть вещи и поважнее, например. Роберт смотрит на пляшущие огоньки с потолка в своем мартини, на вздохе выходит стон – он берет какую-то минорную ноту, оставшись в одиночестве. Компанейский настрой Кортни придавал уверенности чуть больше, чем он мог позволить себе наедине с собой; шутки шутками, но на хромой ноге за волком не угнаться, а тем более от него не убежать, если что-то пойдет не так. Язык вяжет химозное яблоко, вкусовые рецепторы воспаляются. Он вытаскивает телефон, Визи оставила какое-то сообщение: “забыла спросить, ты хоть побрил зад?” – и до Роберта доходит, для чего нужен был тот крем в пакете, который передала Элис. Из всех штучек, которые оказались там, Роберт положил с собой только упаковку тайленола, брезгливо отправив в мусорку противозачаточные и духи с феромонами. “Несмешно.” “так точно ;)” Еще глоток перед отправкой, время выдвигаться настает тогда, когда Роберт решает, что сидеть и дырявить брюки на стуле еще хуже, чем рисковать их подпалить, и сидеть солдатиком от тревожности, к слову, не помогает. Он смутно вспоминает то, что успел увидеть – кажется, Волк носит кожаные штаны, и кожаные штаны носят только больные ублюдки, которым нравится скрип потных яиц на сидушке барного стула, но это они уже выяснили. Судя по профилю в дейтинге, Волку вообще нравилось все, что узкое и мокрое. Мартини кренится в бок вместе со столиком, пока Роберт неосторожно из-за него вылезает – но успевает подхватить и унести с собой – и направляется прямиком в массы, погружаясь в их необъятный рот, то сносящий его влажным дыханием, то втягивающий внутрь. Массы бредут щекоткой по бокам и затылку, как сборище жуков – он думает, что многовато здесь ползучих гадов для самого обычного бара, но пытается значения этому не придавать – его цепляют длинными ногтями, жалят локтями под ребра и лопатки. Между ног. Так, довольно – Роберт наощупь бредет в сторону курилки, из которой тянется дурманный шлейф, пока не натыкается на широкую грудь. Две руки обнимают его, как экзоскелет, как защитный костюм – с материнской теплотой и надежностью мехи. Внезапное включение в радиоэфир доносит до Роберта весть о том, что Волк, к его удивлению, носит духи унисекс и расстегивает рубашку ровно настолько, чтобы можно было окунуть кого-нибудь лицом в свои сиськи. Визи бы гордилась им за эту мысль, похабность всегда была у нее в почете – “чем вульгарнее – тем лучше”, говорила она, изображая жест дрочки на горлышке радужного бонга. Итак, его спасает рыцарь на вороном коне, распыляя свой жар Роберту от носа и до самых пят, он замечает – ни одной капли не было пролито, но мартини кипит и бурлит в бокале, обжигающем кончики пальцев. Коктейль падает, разлетается, как честное слово Роберта, пообещавшего, что не даст слабину – ему все равно не поверили, впрочем – и его выводят из этого адского рогалика, не замечая хруста стекла под чужими платформами и каблуками. Несколько ступеней к выходу даются слишком легко, не потому ли, что его тянут за шкиряк? Но вот свежий воздух встряхивает отрезвительными толчками из самого нутра – что смешно, он даже не поддатый, а тошнота у горла пузырится еще с начала вечера. Спина прилипает к стене, посылая блаженные морозные волны через два слоя одежды, что само по себе оргазмически хорошо на контрасте с этим аттракционом-пеклом. Волк пристраивается рядом, всем корпусом смотря на Роберта, и протягивает ему сигарету из смятой бело-красной пачки Лаки Страйк. Окей, спасибо, что ли – он хлопает по карманам в поисках огонька, пока тот не складывает пистолет из пальцев и не подпаливает край сам; пламя на конце указательного в форме сердечка, которое не сдувает даже поток уличного ветра – мелочь, но какая. Роберт затягивается. – Знаешь, как меня зовут? – Роберт прищуривается, слабо мотая головой. – Фламбе. Это потому что ты такой горячий? Нет, эм… У тебя такие… Как же… Детка, ты как… – Ого, – он приподнимает брови, – я просто. Роберт. – Бобби, значит. – Да, пожалуйста, – он крутит головой, пытаясь незаметно избежать чужого взгляда, и на свету натыкается на след чьей-то красной помады на воротнике. Фламбе оттягивает его пальцами и улыбается, точно подрезал кому-то путь и увел трофей из-под носа. Роберт решает не расстраивать его скучной правдой. – И что ты тут забыл, Бобби? – ссылаясь на, наверное, его убогие попытки держаться естественно, но Роберт знает, что такое ирония, поэтому сразу отвечает вопросом на вопрос: – А что, калекам здесь делать нечего? – и подпихивает своей тростью Фламбе ногу, которая до этого волочилась за ним почти незаметно, но сложно знать наверняка, потому что чужую инвалидность обычно предпочитают игнорировать, особенно после угощения яблочным мартини. Фламбе жмет плечами, неожиданно относясь к шутке – как к просто шутке. – Похож на непричемного самаритянина, – бросает он, – так тебя еще и пришлось спасать. – Перстень целовать за подачку надо? – Роберт опускает взгляд на его руку в кольцах, теребящую золотую бляху ремня и, оу. Его попытка пофлиртовать сдувается с заунывным пердежом воздушного шарика, потому что там, ну, не достает двух пальцев, что они, вообще-то, проговаривали, но Роберт выбросил из головы за ненадобностью. – Воу, черт, я не– – Да расслабься, – ни в коем случае; если захочет – Роберт заруинит все еще больше. – Будем считать, что мы квиты, Бобби. И – это не совсем так, потому что эти два пальца на счету Роберта, да, но если слушать свою совесть, то придется дать Фламбе отыграться, а он. Ну, пока он не готов к растерзанию волками – волком, одним, вмещающим в себя ярость целой стаи, если быть точным. – А как тебя зовут, ну, по-настоящему? – он спрашивает. И. “Чад” падает на язык, как сосательная конфетка, как морозный спрей для горла, затягивающий льдом всю полость рта, пока чувство не улетучивается с горячей слюной – поцелуй, поцелуй у стенки бара миссия не предусматривала, она вообще мало что предусматривала, как, допустим, реальный успех, а не фантазии СДС, подкрепленные командным духом и “а вдруг прокатит”, но вот мы здесь, немного отклонившись от отправной точки и изначального курса, но если это приведет к премии или повышению – нет, Роберт не фанатик-карьерист, но должно же быть какое-то вознаграждение – почему бы и да. И. И, кажется, в том пакете еще был жучок, передающий местоположение в головной офис – Роберт не думал, что он пригодится, но определенно укололся об собственную непредусмотрительность, как только уселся в чужой понтиак. – Если хочешь, там в бардачке влажные салфетки, – кто-то нанес бальзам со вкусом банана, но поцелуй немного смазался, потому что Фламбе по-волчьи проголодался, и теперь губы Роберта – и щетина, и кончик носа – пахли банановым бальзамом. В бардачке обнаруживаются влажные салфетки, смазка, мелочь и скрученный плакат с небезызвестным логотипом, так выделяется, что Роберт не отказывает себе в том, чтобы достать и развернуть его, рассматривая яркие фигурки в трико и плащах. – Нравятся супергерои? Фламбе бросает насмешливый взгляд, отмахиваясь рукой, словно это недоразумение. Действительно, по нему не скажешь, что он фанат. – Нет, – звучит довольно убедительно, но все же, – это племяшки. – Как ее зовут? – интересуется Роберт. Перед ними расстилается автомагистраль, на экране телефона с опущенной до минимума яркостью высвечивается сообщение “роберт, твою налево, бля”. – Ясмин. – Как ту актрису из “Спасателей Малибу”? – А? Да, наверное, – Фламбе отвечает, не отвлекаясь от дороги, а потом задевает пальцем магнитолу, и в салоне начинает играть какая-то попса. Роберт вспоминает, что с этого момента ему нужно что-то придумывать и как-то выкручиваться самостоятельно, точно, да, но лезть руками кажется слишком рискованно – все-таки нарушать закон нужно виртуозно и по-своему, а не в тупую мешать водителю лапаньем, поэтому он выжидает. И выжидает, и выжидает – до квартиры Фламбе, кирпичного миллениальского лофта, небезвкусного, что важно, и что еще важнее – без следов тоскливой жизни, как Роберт предполагал. На рассмотреть абстракцию на стенах и магниты на холодильнике у него секунд десять, не больше, между тем, как его вжимают то в поверхность барной стойки, то в перила крученой лестницы на входе в гостиную. Банановые поцелуи с отдушкой из яблочного мартини и сигаретного дыма, вранья о том, что у Роберта нет ксивы – выяснилось, что Фламбе в свою машину пускает только тех, у кого нет вообще никаких удостоверений, кроме айди, но в их случае возраст проверять не пришлось, там все и так видно. Поцелуи с отдушкой из неудачных шуток, полуправд и недофальши, пламенные поцелуи вечера субботней лихорадки, крепкие, как челюсти, по-волчьи голодные, усталые. Фламбе отгибает запачканный воротник, чтобы поместить фиолетовую кляксу ровно над ключицей, пока Роберт тянет его за волосы, чтобы перевернуть. Он бормочет: “что-то новенькое”, а потом “ладно” и “уф, полегче”, и. Щелк. – Какого хуя? – наручники, конечно, они гремели в кармане и с зажигалкой, и с тайленолом. Роберт пытается удержаться, сидя сверху на Фламбе – такое себе родео, невеселое, руки жжет. – Ты, блядь, кто такой? Кто вообще пускает копов к себе домой? Хоть Роберт и не коп. С другой стороны, зная все подводные камни: кто дает уголовникам отвозить себя к себе домой и обещать провести вместе лучшую ночь.