Рубины, Сталь, Обсидиан.

Черный Замок был пропитан запахом старой бумаги, сушеных трав и вечного холода, который не мог разогнать даже самый жаркий камин. Джон шел по узким коридорам мейстерской башни, и его шаги отдавались в тишине глухим эхом. Призрак следовал за ним, словно белая тень, его когти едва слышно цокали по каменным плитам. Джон сжимал в кармане обсидиановый гребень. После тренировки с Торне его нервы были натянуты, как струны лиры Рейгара. Ему казалось, что каждый встречный смотрит ему в спину с кинжалом в мыслях. Лишь холод камня в руке помогал ему не обнажить сталь прямо сейчас. — Лорд Сноу? — раздался тихий, дребезжащий голос. — Вы вошли так тихо, что я принял вас за сквозняк. Но сквозняки не пахнут ледяным мехом и… старым пеплом. Мейстер Эймон сидел в кресле у камине. Его глаза, затянутые белесой пеленой слепоты, были устремлены в пустоту, но голова была повернута точно в сторону Джона. Старик казался высеченным из слоновой кости — настолько прозрачной и хрупкой была его кожа. — Простите, мейстер, — Джон склонил голову, забыв на мгновение, что старик его не видит. — Лорд-командующий Мормонт просил меня помочь вам с воронами. — Помочь слепому старику… или присмотреть за последним из рода, который когда-то правил миром? — Эймон едва заметно улыбнулся. — Подойди ближе, мальчик. Не бойся. Мои руки слишком слабы, чтобы держать нож, а мое сердце слишком устало, чтобы плести интриги. Джон сделал шаг вперед, его паранойя закричала: «Не верь ему! Он Таргариен, он учует в тебе кровь своего племянника и предаст тебя ради тени своего дома!» Но как только он приблизился, гребень Лианны в его ладони стал обжигающе горячим. Это не был жар предупреждения — это было тепло узнавания. Словно камни чувствовали родственную душу. Эймон протянул тонкую, дрожащую руку. Джон, повинуясь странному импульсу, коснулся пальцев старца. В ту же секунду Эймон вздрогнул. Его пальцы, казавшиеся немощными, с неожиданной силой сжали ладонь Джона. Слепой мейстер замер, его лицо исказилось в выражении глубочайшего потрясения. — О боги… — выдохнул Эймон. Его голос сорвался на шепот. — Этот жар… Этот огонь, скрытый под толщей льда. Кто ты, мальчик? — Я Джон Сноу, бастард из Винтерфелла, — быстро ответил Джон, пытаясь отстраниться. — Нет, — Эймон покачал головой, и одна слеза скатилась по его морщинистой щеке. — Слепота — это дар, Джон Сноу. Она заставляет нас видеть то, что скрыто от зрячих. Я чувствую в тебе не только холод Севера. Я чувствую запах летних роз… и драконье пламя, которое не может погаснуть. Джон замер. Его сердце забилось в горле. — О чем вы говорите? — О моем племяннике Рейгаре, — Эймон отпустил его руку и откинулся на спинку кресла, тяжело дыша. — Он часто писал мне. Он верил в пророчества. Он верил, что из его рода выйдет тот, кто спасет мир от Тьмы. Я думал, что все мои братья, племянники и их дети мертвы. Что я — последний уголек в остывшем очаге. Но ты… Эймон повернул свое лицо к Джону, и на мгновение его слепые глаза показались ясными и пронзительными. — Ты пахнешь как он, Джон. Но в тебе есть то, чего не было у Рейгара — сталь Винтерфелла. Ты — Обещанный Принц? Джон сел на табурет рядом с мейстером. Призрак положил голову на колени старика, и Эймон начал машинально перебирать густой белый мех. — Я умер, мейстер, — тихо сказал Джон. — Я видел конец света. Я видел, как те, кого я любил, вонзали мне ножи в грудь. Я вернулся, чтобы не дать этому случиться снова. Эймон долго молчал. Лишь треск поленьев в камине нарушал тишину. — Значит, Боги дали тебе второй шанс. Это тяжелое бремя, дитя. Таргариен, оставшийся один в мире — это ужасная вещь. Но ты не один. Я чувствую… есть еще кто-то. Далеко на юге. Нить, связанная с тобой. — Никс, — прошептал Джон. — Дочь Брандона Старка. Она… она как я. — Кровь Дракона и кровь Волка, — Эймон улыбнулся, и на этот раз это была улыбка истинного величия. — Судьба любит симметрию. Слушай меня, Джейхерис… позволь мне называть тебя так хотя бы здесь, в этой комнате. Джон вздрогнул от звука своего настоящего имени. — Твое недоверие — это твоя броня, — продолжал Эймон. — Но не дай ей стать твоей клеткой. На Стене много потерянных душ. Сделай их своими. Не проси их верности — заслужи её своей силой. Но помни: когда придет Долгая Ночь, тебе понадобятся не просто солдаты, а братья. — Мои братья предали меня, — отрезал Джон. — Те братья мертвы, — мягко ответил Эймон. — Ты — другой человек. И мир, который ты строишь — другой. Начни с Сэма Тарли. Он приедет завтра. Он слаб телом, но его разум — это клинок, который понадобится тебе больше, чем меч. Защити его. Джон встал. Его паранойя на мгновение отступила, уступив место странному чувству родства. Он посмотрел на хрупкого старика — последнего из его настоящей семьи, не считая Никса. — Спасибо, мейстер Эймон. — Иди, принц, — Эймон снова закрыл глаза. — И помни: дракон может долго спать в снегу, но когда он проснется, мир содрогнется. Не бойся своего огня. Когда Джон вышел из башни, небо над Стеной было усыпано звездами. Он коснулся гребня в волосах. «У меня есть союзник», — подумал он. — «Старый дракон всё еще видит. И он признал меня». Джон посмотрел на Призрака. — Нам нужно больше обсидиана, друг. И нам нужен Сэм. Если мейстер говорит, что он важен — мы сделаем его частью нашей стаи. В эту ночь Джон впервые за долгое время спал без кошмаров о Сансе. Ему снилось, как он летит над Стеной на огромном черном драконе, а рядом, на серебряном звере, скачет Никс, и их пламя превращает лед в чистую, живительную воду. Он больше не был просто бастардом. Он был Джейхерисом Таргариеном, и у него была миссия, которую не могла остановить даже сама смерть.