Рубины, Сталь, Обсидиан.

Джейме Ланнистер сидел у затухающего костра внутри шатра Никса, вертя в руках пустой кубок. Снаружи выли волки — те самые, настоящие, огромные твари, которые подчинялись этим странным детям Старков. Но тишина внутри шатра давила на него сильнее, чем любой шум битвы. Джейме всегда знал, кто он. Золотой лев, лучший мечник королевства, любовник королевы. Его мир был простым, пусть и порочным. Но теперь… теперь его мир превратился в кривое зеркало. Он поднял глаза на Никса. Тот стоял у стола, спиной к Джейме, изучая донесения разведчиков. На нем был простой кожаный камзол, его плечи были широкими, а движения — уверенными и властными. Это был мужчина. Красивый, по-дорнийски опасный, с лицом Брандона Старка, которое Джейме помнил по турнирам своей юности. Но почему тогда, каждый раз, когда Никс поворачивал голову, Джейме видел не воина? «Это безумие», — думал Джейме, сжимая пальцами холодный металл кубка. — «Я Ланнистер. Я любил Серсею. Я знаю вкус женщин. Так почему мое сердце начинает биться быстрее, когда этот парень подходит слишком близко?» Это было неправильно. Это было противно природе. Но в Никсе было что-то, что не поддавалось логике пола. Его походка, изгиб шеи, когда он задумывался, и, прежде всего, его взгляд — фиалковый, глубокий, лишенный той мужской примитивности, к которой привык Джейме. В этом взгляде была мягкость, скрытая за сталью, и печаль, которую Джейме раньше видел только у женщин, потерявших всё. Никс обернулась. Рубины на его шее тускло светились в полумраке, бросая багровые блики на его скулы. — О чем ты думаешь, Ланнистер? — спросил Никс. Его голос был низким, но в нем проскользнула та самая интонация, которая заставила Джейме вздрогнуть. — Ты смотришь на меня так, будто пытаешься решить: заколоть меня или сбежать. — Я пытаюсь решить, не сошел ли я с ума, — честно ответил Джейме, вставая. Он подошел ближе, нарушая все границы дозволенного. — Ты — загадка, которую я не могу разгадать, Сэнд. Ты сражаешься как демон, ты командуешь как король, но когда ты молчишь… мне кажется, я вижу кого-то другого. Никс замерла. Он не отступил. Жар, исходящий от его ожерелья, окутал Джейме, принося с собой запах летних цветов и старой крови. Для Никс присутствие Джейме было еще более мучительным. В Сумеречном лесу она провела двадцать лет, помня себя девушкой. Ее душа была женской до самого последнего атома. И сейчас, стоя перед этим золотым, сломленным, но всё еще прекрасным рыцарем, она впервые за свою новую жизнь почувствовала себя… женщиной. Это было унизительно. Это было страшно. Ее мужское тело откликалось на близость Джейме совершенно не так, как должна была откликаться душа. Диссонанс разрывал ее на части. — Тебе не нужно меня разгадывать, Джейме, — прошептала Никс. — Тебе нужно просто быть рядом. Джейме протянул руку — ту самую, которая когда-то была его гордостью, а теперь казалась ему инструментом судьбы. Он коснулся лица Никса. Его пальцы скользнули по жесткой щетине на подбородке, но под кожей он словно почувствовал нежную пульсацию. — Кто ты? — прошептал Джейме, склоняясь к нему. — Я чувствую запах роз под этим вонючим кожаным доспехом. Я слышу твой голос, но моя душа слышит женский смех. Я схожу с ума, Никс? — Мы все сошли с ума, когда вернулись из леса, — ответила Никс, закрывая глаза. Она не должна была этого делать. Она была вождем, она была «сыном» Брандона. Но на мгновение магия Рейгара отступила, позволяя ее настоящему «я» пробиться сквозь оболочку. Никс подалась вперед, ища тепла. Джейме замер, его дыхание перехватило. Он видел перед собой мужчину, но чувствовал присутствие существа настолько женственного и притягательного, что все его инстинкты взбунтовались. Это было не влечение к мужчине. Это было узнавание души, запертой в неправильной плоти. — Это неправильно, — выдохнул Джейме, его губы были в дюйме от губ Никса. — Это разрушит нас обоих. Мои лорды убьют меня, если увидят это. Твои волки разорвут меня на части. — Пусть рвут, — прошептала Никс. В этот момент в шатре словно остановилось время. Лев и Волчица (в мужском обличье) стояли на краю бездны. Для Джейме это было падение хуже того, что он устроил Брану. Это было падение в собственную душу, где он внезапно обнаружил, что внешность — это лишь дым, а огонь внутри — вот что действительно важно. — Я никогда не верил в Богов, — Джейме отстранился, его рука дрожала. — Но если они существуют, то у них очень злое чувство юмора. Ты — самое прекрасное и самое пугающее существо, которое я когда-либо встречал. И я ненавижу себя за то, что хочу коснуться тебя снова. Никс открыла глаза. Фиалковое пламя в них снова стало холодным и расчетливым. Она выпрямилась, и ожерелье Рейгара вспыхнуло, возвращая ей маску лорда. — Иди спать, Джейме, — сказала она холодным, властным голосом. — Завтра нам нужно обсудить план атаки на Харренхолл. И забудь о том, что ты здесь почувствовал. Это были лишь тени. Джейме поклонился — на этот раз без капли иронии. — Как скажете, милорд. Но тени иногда бывают реальнее людей. Он вышел из шатра, и ночной холод ударил ему в лицо. Джейме посмотрел на звезды и впервые за долгое время не подумал о Серсее. Он думал о фиалковых глазах, которые видели его насквозь, и о том, что в этой войне он нашел не только новую цель, но и самую странную, самую «неправильную» и самую глубокую любовь в своей жизни. А внутри шатра Никс прижала руки к лицу. Ее мужское тело дрожало. — Деймон, Мейгор… — прошептала она в пустоту. — Вы не предупреждали, что быть мужчиной — это значит страдать от сердца женщины. — Мы предупреждали, что цена будет велика, — отозвался тихий ветер из Сумеречного леса. — Любовь — это тоже сталь. Дай ей закалить тебя, или она тебя сломает.