Рубины, Сталь, Обсидиан.

В Сумеречном лесу не было времени, но было бесконечное «сейчас». Призрачные кроны чардрев серебрились под светом звезд, которые никогда не заходили, а туман лениво перетекал между корнями, впитывая отголоски жизни, бушующей там, за гранью. У края зеркального озера, в котором, словно в чаше весов, отражался двор Черного Замка, собрались те, чьи имена давно стали легендами. — «Лирфаер»? Серьезно? — Деймон Таргариен откинулся на спила серебряного дерева, крутя в пальцах призрачный кинжал. Его смех, резкий и дерзкий, заставил тени вокруг вздрогнуть. — Рейгар, признайся, ты нашептывал ей это во сне? Это же просто квинтэссенция твоего занудства. Почему не «Серебряный Коготь» или «Погибель Львов»? Нет, нам нужно что-то музыкальное! Рейгар Таргариен, сидевший на камне с отрешенным видом, заметно вздрогнул. На его бледных щеках проступил едва заметный призрачный румянец. Он отвел взгляд от озера, где Никс прижимала к себе серебряного дракона. — Музыка — это гармония, Деймон, — тихо ответил Рейгар, пытаясь сохранить достоинство. — Никс почувствовала душу зверя. Серебро и песня — это наследие, которое… — Это наследие твоей меланхолии, племянник! — Деймон хлопнул себя по колену. — Девчонка носит мужские штаны, командует армией северных медведей, заставила Ланнистера пускать на неё слюни, и при этом называет своего дракона в честь твоей арфы! Она безнадежна. Ты её испортил. — Она прекрасна, — подала голос Лианна Старк. Она стояла чуть в стороне, прислонившись к плечу Брандона. Её глаза сияли, когда она смотрела на Джона. — И «Роузфир»… это самое нежное имя, которое мог выбрать мой сын. Пламя Розы. Это… это значит, что он помнит нас. Даже сквозь смерть. — О, еще одна поэтесса, — закатил глаза Деймон, глядя на Брандона Старка. — Дикий Волк, скажи мне, что хотя бы твой племянник не поддался этому таргариеновскому вирусу рифмоплетства. «Блудфрост»? Звучит как название болезни после ночи в борделе за Стеной. Брандон Старк, который до этого сосредоточенно наблюдал за Роббом, хмуро усмехнулся. — Это имя воина, Деймон. Кровавый Мороз. Это то, что остается после хорошей сечи. Робб вернул себе чувства через этого зверя. Мне плевать, как он его назвал, главное, что мой племянник больше не похож на кусок льда из крипты. — Но «Лирфаер» всё равно смешнее, — не унимался Порочный Принц. Он повернулся к Мейгору Жестокому, который стоял, скрестив массивные руки на груди. — Эй, Грозный Дядя, ты что скажешь? Тебе бы понравилось, если бы твой Балерион назывался «Свирель Ужаса»? Мейгор медленно перевел взгляд на Деймона. Его аура была настолько тяжелой, что туман вокруг него просто рассеивался. — Имена — это дым, — пробасил он. — Важна лишь сталь в их воле. Но признаю… серебряный дракон Никс выглядит многообещающе. В ней больше моей крови, чем в вас двоих. Она не побоялась использовать кровь, чтобы разбудить их. Рейгар вздохнул, стараясь не слушать подколок Деймона, но принц-изгой уже нашел новую цель. — А как вам этот Ланнистер? — Деймон подмигнул Рейгару. — Цареубийца облизывает глазами твою «дочь», Рейгар. Он ведь даже не знает, что она девчонка, а всё равно тянется к ней, как кот к миске со сметаной. Какое извращенное удовольствие наблюдать за его мучениями! Рейгар поморщился, его пальцы невольно сжались, словно он всё еще держал лиру. — Джейме… он изменился. Никс видит его душу. — Его душу или его золотые локоны? — хохотнул Деймон. — Брандон, твой «сын» собирается затащить Ланнистера в постель, и я готов поставить свой призрачный меч на то, что Джейме будет в ужасе и восторге одновременно, когда поймет, что Никс — это не «он». Рейгар, представь их детей! Старко-Таргариено-Ланнистеры. Это же будет кошмар для любого мейстера! — Перестань, — прошептала Эймма Аррен, мягко улыбаясь. — Они нашли любовь в мире, который тонет в снегу. Это чудо. — Это комедия, Эймма! — Деймон встал, потягиваясь. — Но ладно, признаю. Имена «Лирфаер» и «Роузфир» — это сентиментальный мусор, но драконы настоящие. И эти драконы пахнут нашей яростью. Деймон подошел к Рейгару и небрежно хлопнул его по призрачному плечу. — Не дуйся, меланхолик. Твой «Лирфаер» сожжет половину Вестероса, а потом, возможно, споет над пеплом. Но если они не сделают этого быстро, Иные превратят их всех в ледяные скульптуры. Рейгар посмотрел в озеро. Там, в мире живых, Никс кормила Лирфаер кусочком мяса, и серебряный дракон нежно обхватывал её палец когтями. — Они успеют, — тихо сказал Рейгар. — Теперь, когда музыка и пламя стали едины. — Ну-ну, — буркнул Мейгор. — Главное, чтобы они не забыли, что драконы — это не домашние кошки. Даже если их зовут «Лирфаер». Мертвые короли и королевы замолчали, глядя на сияние трех новых жизней, которые разрезали вечную ночь Севера. В Сумеречном лесу стало чуть светлее, а Деймон Таргариен, всё еще посмеиваясь, начал напевать какую-то непристойную песенку, рифмуя «Лирфаер» с «сапфир» и «трактир», пока Рейгар окончательно не ушел вглубь леса, скрываясь от его стеба. — И всё же, — не унимался Деймон, закидывая ноги на корень чардрева и лениво помахивая призрачным кубком, — «Роузфир»... Джон, мальчик мой, ты вырос среди ледяных глыб, а назвал дракона так, будто собираешься открыть цветочную лавку в Хайгардене. Лианна, это твоё влияние. Признай, ты учила его, что врагов нужно закидывать лепестками? Лианна Старк лишь гордо вскинула подбородок, хотя в её глазах плясали смешинки. — Мой сын объединил огонь и лед, Деймон. В этом имени — память о любви, которая его породила. И если эта «Роза» выжжет глаза Иным, я посмотрю, как ты будешь шутить. — О, я буду шутить даже тогда, когда Великий Иной решит использовать мой череп как подставку для вина, — парировал Порочный Принц. Он перевел взгляд на Рейну Таргариен, которая до этого молча стояла в тени, скрестив руки на груди. — Рейна, дорогая, ты у нас знаток мрачных имён. Что скажешь о «Блудфросте»? Наш Молодой Волк явно метит в чемпионы по пафосу. Рейна, чьё лицо оставалось холодным и величественным, медленно подошла к озеру. — Это имя честное, — отчеканила она. — Оно пахнет смертью, которая не наступила. Оно пахнет выживанием. Робб Старк единственный из них, кто понимает: чтобы победить лед, нужно стать холоднее него, даже обладая пламенем. «Кровавый Мороз» — это предупреждение. — А «Лирфаер»? — Деймон хитро прищурился, глядя на снова подошедшего Рейгара, который пытался сделать вид, что очень занят изучением тумана. — Ну же, Рейгар, не делай такое лицо, будто ты только что проглотил лимон. Признай, что когда Никс произнесла это имя, ты чуть не прослезился от восторга. Рейгар остановился и, вздохнув, посмотрел на своего предка. — Она выбрала имя, которое связывает её с миром, которого она лишена. Лира — это символ того, что пламя может быть созидательным. Лирфаер — это свет, который не просто сжигает, но и освещает путь. — Ага, и звучит как название лютни, которую перегрели в камине, — вставил Брандон Старк, почесывая призрачную бороду. — Слушай, Рейгар, я всё понимаю, ты любишь свои песни. Но моя дочь... Никс... она ведь сейчас стоит там, в теле мужика, с этим серебряным цыпленком на плече и смотрит на Ланнистера. На ЛАННИСТЕРА! И её дракон зовётся «Пламя Лиры». Если бы я был жив, я бы уже трижды вызвал Цареубийцу на поединок и дважды — тебя, за воспитание моей дочери в таком... поэтическом духе. — Ты просто завидуешь, Брандон, — хмыкнул Деймон. — Твой племянник Робб выбрал нормальное «мясное» имя, а твоя дочь оказалась настоящей Таргариен по духу. Смирись. В этом лесу мы все — одна большая, странная и чертовски безумная семья. Мейгор Жестокий, который до этого момента казался неподвижной скалой, внезапно заговорил, и его голос заставил водную гладь озера подернуться рябью. — Вы спорите о словах, пока мир готовится к жатве. Имена не имеют значения. Имеет значение только то, что три дракона — Серебро, Алое и Синее — начали расти. Я чувствую их голод. Лирфаер не будет петь баллады, когда вцепится в глотку Иному. Блудфрост окрасит снег в красный. А Роузфир... он станет тем шипом, который пронзит сердце Тьмы. Деймон замолчал, на мгновение став серьезным. Он посмотрел на троих всадников в мире живых. — Ладно, Грозный Дядя. Ты прав. Пусть зовут их хоть «Пушистиками», лишь бы они жгли всё, что не дышит. Но если Никс решит спеть серебряному дракону колыбельную Рейгара... клянусь, я найду способ подстроить так, чтобы Лирфаер чихнул пламенем прямо ей в бороду. Просто ради симметрии. Рейгар лишь покачал седой головой, пряча улыбку. Он знал, что за стебом Деймона скрывается гордость. В Сумеречном лесу, где время замерло, эти призрачные короли и королевы стали свидетелями того, чего не смогли достичь сами: союза, рожденного из пепла их собственных ошибок. — Смотрите, — тихо сказала Лианна. В озере отразилось, как Джон, Робб и Никс стоят на Стене, а их маленькие драконы впервые одновременно издали боевой клич. Серебряный, Красный и Синий всполохи прорезали ночное небо Севера. Мертвые в лесу замерли. В эту секунду стёб и споры исчезли. Осталось только величие. — Красиво, — признал Деймон, салютуя кубком отражению. — Ну что, Рейгар, доставай свою призрачную лиру. Кажется, твоя песня наконец-то нашла своих исполнителей. Только, умоляю, без лишних соплей про розы. Блудфрост этого не оценит. И лес наполнился тихим, едва слышным перебором струн, который в мире живых отозвался в каждом ударе сердец троих всадников, начавших свой путь к Железному Трону и великой битве за жизнь. Мейгор Жестокий стоял неподвижно, его массивная тень казалась вырубленной из обсидиана. Пока Деймон упражнялся в остроумии, а Рейгар предавался своей вечной печали, Мейгор смотрел глубже. Он не видел имен — он видел линии судьбы, которые теперь сплетались в тугой узел. «Глупцы», — думал Мейгор, глядя на призраков своей семьи. — «Спорят о звуках, когда в мир вернулось Истинное Пламя». Его взгляд был прикован к Никс. Он обучал её здесь, в Сумеречном лесу, дольше остальных. Он видел, как она ломала себя, как привыкала к весу меча и тяжести мужского тела. Он видел в ней то, чего не было ни в Рейгаре, ни в Деймоне — готовность быть чудовищем ради тех, кого она любит. «Лирфаер...» — Мейгор мысленно повторил имя серебряного дракона. Рейгар видел в этом музыку, но Мейгор видел иное. Лира — это инструмент, требующий стальных струн. Если натянуть их слишком сильно, они разрежут пальцы до костей. Огонь этой лиры не будет согревать — он будет очищать. Его взгляд переместился на Робба и Блудфроста. «Кровавый Мороз». Мейгор едва заметно кивнул сам себе. Это имя ему нравилось. Оно напоминало ему о фундаменте Красного Замка, который он поливал кровью строителей, чтобы стены стояли вечно. Робб Старк заплатил самую высокую цену — он отдал сердце. Дракон, родившийся из этой пустоты, не будет знать пощады. Он станет воплощением того, чем должен был быть истинный король — мечом, лишенным сомнений. «И этот мальчишка, Джейхерис...» — Мейгор посмотрел на Джона и его Роузфира. Пламя Розы. Для Лианны это был символ любви, но для Мейгора это был символ предательства и смерти. Розы вянут, но их шипы остаются острыми в темноте. Голубое пламя этого зверя было холодным, как дыхание самой Смерти. «Они не понимают одного», — мысли Мейгора текли тяжело и медленно, как расплавленный свинец. — «Дракон — это не дар. Это зеркало. Никс получила Серебро, потому что её душа — это зеркало, отражающее свет луны в самую черную ночь. Робб получил Алое, потому что его мир — это бесконечное поле битвы, покрытое инеем и кровью. А Джон... Джон получил Синее, потому что он — мост между жизнью и тем, что лежит за Гранью». Мейгор вспомнил свои собственные дни на Железном Троне. Вспомнил Балериона, Чёрный Ужас. Люди боялись его, но они никогда не понимали связи между всадником и зверем. «Когда Лирфаер вырастет, она сожжет Красный Замок, который я строил», — Мейгор почувствовал странное удовлетворение от этой мысли. — «Она найдет мои тайные ходы, она почувствует запах моей ярости в камнях. И она закончит то, что я начал — сделает наш род вечным, даже если для этого придется превратить весь Вестерос в пепелище». Он снова посмотрел на Никс в озере. Она кормила Лирфаер, и серебряная чешуя дракона сияла в унисон с её рубинами. «Деймон смеется над именами, Рейгар плачет над судьбой», — Мейгор скрестил руки на груди. — «А я буду ждать. Я буду ждать того момента, когда эти трое поймут: чтобы спасти мир, им придется стать хуже Иных. И тогда Лирфаер споет свою настоящую песню — песню костей, ломающихся в огне». Он не стал присоединяться к стёбу Деймона. Для Мейгора Жестокого шутки были уделом тех, кто не понимал веса короны. Он просто стоял в тумане, его глаза горели тусклым красным светом — единственный из мертвых, кто по-настоящему осознавал: с появлением этих имен у смерти появились новые жнецы. — Спите, пока можете, маленькие всадники, — пробасил он так тихо, что его услышали только корни чардрева. — Ибо когда ваши драконы поднимутся в небо, сна не будет больше ни для живых, ни для мертвых. И в этот миг Лирфаер в мире живых внезапно подняла голову, словно услышала голос своего самого сурового предка через завесу миров, и её серебряные глаза на мгновение вспыхнули той же беспощадной решимостью, что была у Мейгора. Она издала короткий, резкий звук — аккорд на стальной струне, возвещающий о начале конца.