Рубины, Сталь, Обсидиан.

В покоях Нового Замка Белой Гавани пахло догорающими свечами, старым деревом и соленым ветром, пробивающимся сквозь щели в ставнях. Лирфаер спала на груде мехов у камина, её серебряное тело мерно вздымалось, а из ноздрей время от времени вырывались крошечные искры, гаснущие на лету. Никс сидела на краю огромной кровати, её мужские плечи были напряжены. Она сняла камзол, оставшись в тонкой льняной рубашке, но ожерелье Рейгара не снимала никогда. Рубины пульсировали на её груди, словно живое сердце, — тёплые, властные, удерживающие её сознание от распада. Джейме стоял у окна. Он не спал. Он смотрел на неё — на Никса Сэнда, бастарда, воина, всадника. Но его глаза, обученные видеть сталь под шелком, теперь видели только женщину, запертую в костяной клетке мужского тела. — Ты дрожишь, — тихо сказал он, подходя ближе. — Это не холод, Джейме, — Никс подняла на него взгляд. В фиалковых глазах плескалась мука, которую не мог заглушить ни один дракон. — Это... диссонанс. Моя кровь хочет одного, моё тело — другого, а магия рубинов пытается примирить их, выжигая меня изнутри. Джейме опустился на колени перед ней. Его рука, всё еще сильная и уверенная, медленно потянулась к её лицу. Он коснулся пальцами её челюсти — жесткой, мужской, покрытой едва заметной щетиной. Но когда его большой палец скользнул по её губам, Никс невольно выдохнула, и этот звук был чисто женским — полным тоски и желания. — Это мучение, — прошептал Джейме, его голос сорвался. — Видеть тебя такой. Знать, кто ты, и не иметь возможности просто... просто любить тебя, не чувствуя, что я предаю саму природу. — Ты не предаешь её, — Никс накрыла его ладонь своей. Её рука была больше, чем должна была быть, пальцы — длиннее и грубее, но тепло, прошедшее между ними, было истинным. — Ты единственный, кто видит меня. Для всех остальных я — мессия, предводитель, лорд. Только с тобой я чувствую, что серебро Лирфаер — это не просто цвет моей чешуи, а цвет моей души. Джейме придвинулся ближе, его лоб коснулся её лба. Это было мучительное прикосновение. Его инстинкты мужчины кричали от близости того, что он жаждал, но его глаза видели образ, который мир называл мужчиной. Это была любовь, запретная не из-за имен или домов, а из-за самой ткани реальности. — Моя сестра сказала бы, что я окончательно сошел с ума, — Джейме горько усмехнулся, его дыхание коснулось губ Никс. — Любить женщину в теле племянника Неда Старка... Это самая изощренная пытка, которую когда-либо придумывали боги. — Боги жестоки, Джейме. Мы оба это знаем. Мы — мертвецы, которые вернулись за плату. — Никс подалась вперед, ища его губ. Их поцелуй был вкусом пепла и меда. Это было столкновение двух миров. Для Никс это было моментом абсолютного, болезненного экстаза: её женское естество ликовало, наконец-то найденное и признанное, в то время как её мужская оболочка отзывалась на ласки Джейме с пугающей силой. Она ненавидела это тело за то, что оно было «неправильным», и одновременно благодарила его за то, что оно позволяло ей чувствовать Джейме так остро. Рубины на её шее вспыхнули ослепительным багрянцем, заливая комнату светом. Лирфаер во сне издала протяжный, вибрирующий звук, резонируя с чувствами своей всадницы. Джейме обхватил её лицо обеими руками, целуя её снова и снова — в лоб, в закрытые веки, в скулы. Он игнорировал жесткость кожи, он искал искру внутри. — Я не оставлю тебя, — шептал он в перерывах между поцелуями. — Пусть весь Вестерос считает нас проклятыми. Пусть твой отец смотрит на меня с презрением. Я буду твоим, Никс. Кем бы ты ни была. Никс прижала его к себе, зарываясь лицом в его золотые волосы. В эту минуту она не была всадницей дракона. Она была просто женщиной, которая нашла своего Льва в самом сердце зимы. — Это будет нашей самой большой тайной, — прошептала она. — Страшнее, чем тайна твоего происхождения или моего. Мир не поймет этого, Джейме. Они назовут это безумием Таргариенов. — Значит, мы будем безумны вместе, — ответил он, увлекая её на постель. Их ночь была полна теней и света. Каждое прикосновение было мукой, потому что оно напоминало о барьере, который они не могли разрушить. Но каждая минута была блаженством, потому что в этом хаосе плоти и магии они наконец-то нашли друг друга. Сумеречный лес. Деймон Таргариен отвернулся от зеркального озера, и на его лице — впервые за долгое время — не было ухмылки. Он медленно убрал кинжал в ножны. — Доволен, Рейгар? — тихо спросил он. — Твоя дочь только что окончательно связала свою судьбу с Ланнистером. Она платит своей душой за крохи тепла. Рейгар сидел неподвижно, его призрачные глаза были полны слез. — Она не платит, Деймон. Она исцеляется. Любовь — это единственное, что может удержать её в этом мире, когда рубины начнут выжигать её дотла. — Это будет больно, — пробасил Мейгор Жестокий из темноты. — Когда придет время выбирать между всадником и женщиной, она может сломаться. — Она не сломается, — Лианна Старк подошла к ним, её взгляд был устремлен на север. — Она — Старк по крови и Дракон по духу. А Ланнистер... он станет её якорем, когда начнется настоящий шторм. В Белой Гаванью Никс заснула в объятиях Джейме, и Лирфаер накрыла их своим серебряным крылом. За дверью крался убийца из Браавоса, но в этой комнате, согретой запретной любовью и драконьим дыханием, смерть не имела власти. Пока что.