Рубины, Сталь, Обсидиан.

В Сумеречном лесу тишина всегда была разной. Она могла быть тяжелой, как доспехи Мейгора, или колючей, как насмешки Деймона. Но для Рейгара Таргариена тишина была чистым листом пергамента, на котором он всю свою жизнь — и всю свою смерть — пытался записать одну-единственную мелодию. Он сидел у кромки зеркального озера, и его серебряная лира покоилась на коленях. Пальцы Рейгара, длинные и тонкие, едва касались струн. Он больше не смотрел на битвы. Он смотрел на то, что осталось после них. О печали, ставшей светом «Я всегда думал, что Песнь Льда и Пламени — это трагедия», — думал Рейгар, глядя на свое отражение. — «Я видел в ней только огонь, пожирающий мир, и лед, сковывающий сердца. Я искал всадников в древних свитках, забыв, что герои рождаются не из пророчеств, а из боли и выбора». Он вспомнил Трезубец. Вкус речной воды, перемешанной с кровью, и грохот булавы Роберта. Тогда он умирал с именем Лианны на губах и с ужасом в сердце: он верил, что его песня оборвалась на середине. Но потом в Сумеречном лесу появилась Никс. Пятилетняя девочка с фиалковыми глазами, чья жизнь была украдена болезнью. «Ты стала моим лучшим произведением, Никс», — прошептал Рейгар. — «Я отдал тебе свои рубины не для того, чтобы ты просто выжила. Я отдал их, чтобы в твоей груди всегда билось эхо моей любви. Чтобы ты знала: даже если весь мир видит в тебе мужчину, я вижу в тебе Серебро, способное осветить самую долгую ночь». О сыне, который стал Королем Рейгар перевел взгляд на Джона — своего Джейхериса. Он видел его на Железном Троне, видел его обсидиановый гребень, который когда-то принадлежал Лианне. «Прости меня, сын», — мысли Рейгара были полны нежности. — «Я не смог дать тебе имя при рождении, но Боги дали тебе нечто большее — право вернуть его самому. Ты объединил дикость Севера и величие Дракона. Твоя песня — это шепот зимних роз в костре. Она тихая, но её слышит каждый». Он видел Робба, чье ледяное сердце растопилось от жара алого дракона. Рейгар понимал: без Никс эти двое были бы лишь героями старых легенд, обреченными на гибель. Она стала тем связующим звеном, тем аккордом, который превратил какофонию войны в симфонию победы. Последняя песня Когда битва за Рассвет закончилась, и белый свет меча Никс пронзил тьму, Рейгар поднял лиру. Он начал играть. Это была песня, которую он писал всю вечность. В ней слышался звон стали Артура Дейна, смех Брандона Старка, шелест платьев Эйммы Аррен и рычание Балериона. Но над всем этим летел один чистый, высокий голос — голос Никс, поющей свою правду. «Серебро на снегу, рубины в пыли, Всадники тени к нам снова пришли. Лев склонил голову, Волк пробужден, Мир из огня и из льда возрожден». Деймон подошел к нему, когда Рейгар взял последний аккорд. Порочный Принц молчал. Он положил руку на плечо племянника, и Рейгар почувствовал, что даже Деймон в этот миг признал: красота победила ярость. Уход в Свет Лес вокруг них начал таять. Зеркальное озеро превратилось в сияющую тропу. Рейгар встал. Он видел Лианну, которая ждала его чуть поодаль, протягивая руку. Её глаза больше не были печальными. Он посмотрел на Никс в её последнем видении. Она сидела в саду Звездопада, и её серебряные волосы сияли на солнце. Лирфаер спала у её ног. Маленькая девочка на её руках потянулась к рубиновому ожерелью, которое теперь было лишь памятью. — Песня закончена, — тихо сказал Рейгар. Он оставил свою лиру у корней старого чардрева. Ему она больше не была нужна. В мире живых осталась Никс. Она была его песней. Она была его искуплением. Рейгар Таргариен шагнул в свет, и Сумеречный лес закрылся за ним навсегда. Но в каждом дуновении весеннего ветра, в каждом звоне стали и в каждой колыбельной, которую Никс пела своей дочери, продолжала звучать его музыка. Серебряная Лира замолчала, потому что Пламя наконец-то нашло свой Рассвет.