Кто подставил Станислава Рубина?

Будь у Ворожея сверхчеловеческие зрение и слух, то он бы разглядел в темной фигуре, надвигающейся на него в кромешной ночи, человека. Вполне себе обычного, машущего ему ладонью в приветствии. Все ближе, и ближе, и ближе. Пока не подберется вплотную. Пока не протянут ладони в желании крепко обнять. Махать в радости перестали, когда под дых крепким кулаком засветили, и тогда раскинутые в радости руки с болью сжались на животе. — Ты че, паскуда?! — Филин. Не думал Ворожей, что так быстро на него наткнется. Но так даже лучше. Нечего будет расхаживать по деревне и залезать к людям в окна, вынюхивать следы вора секретов. Он сегодня и так побывал в роли ищейки. Безрезультатно. Под ливнем возмущенный крик Филина было слышно не лучше, чем запертого в бочке осужденного на казнь преступника. Задумчивый голос Ворожея и то никто не разумел. Удар молнии где-то далеко осветил их лица, и тяжелые тени легли на бледную, сморщенную морду Филина. Когда он в боли опускал голову, то нос его напоминал птичий клюв. Или крысиную харю. — Я к тебе по хорошему, а ты с кулаками… Днём не хватило?! — Это тебе не хватило. Надо было тебе на крайняк нос разбить. Зуб выбить. — Да ты глянь! Озверел совсем! — Не без причины. — Бурах… Заканчивай. Ночью не ты в округе хозяйничаешь. — Спасибо за предупреждение. Отныне буду замки в хате закрывать на пять засовов. Не показывайся мне на глаза, Филин, худо будет — помяни мое слово. — Что ты несёшь?! Похоже твои припарки плохо влияют на мозги! — Филина даже одаривать вниманием никто не стал. Пошёл Ворожей дальше в путь, туда, куда не знает сам. Лишь бы подальше. Милостивая у него душа, несмотря на жестокий нрав. Филин мог легко упустить Ворожея из виду в такой темноте. Выходит, погода ему в помощь — гроза осветила его силуэт. Горбатый, тяжелый, хромающий. Он вяз в плавающей земле, и хромая нога ему никак не помогала уйти далеко. — Объяснись по людски! Ворожей объясняться не стал. Дальше поковылял широкой поступью. Раз так, то его заставят ответить. Парочка шматов грязи по затылку: будет тебе результат! Первыми зрителями петушиных боев всегда были бродячие собаки. В деревне еще осталась парочка, которых не съели или не убежали от жестокости хозяев. Одна визжала за забором, другая — выбежала прямо на встречу и крутилась вокруг, нервно размахивая хвостом. Как бы она не старалась унять конфликт, у нее не получалось заставить людей отцепиться друг от друга. Они валялись в грязи, как свиньи, кряхтели и рычали, шипели от боли, будто обезумевшие коты. За песьим лаем пришли недовольные возгласы деревенщины, разбуженной в такой час. В хатках зажигались свечки, и в одной из них даже распахнулось окно. Кричали, кричали, чтобы остановились, не донимали народ, ушли бы в лес месить друг друга до полусмерти, там их, уродов, хоть пожрут, польза будет! Уроды за стеной дождя не услышали и не увидели недовольства. Встали с земли, разве что. Как бы Филин не пытался заклевать Медведя, у того хватка была крепче и сил побольше. Конечно, стой они на ровной земле, а не на слякоти, у того не было бы шансов. Пока тот размахнется, Филин бы уже сто раз увернулся и сам дал в живот разок-другой. День сегодня паршивый, судьба не на его стороне. Его прижали за ворот к вбитой в землю деревяшке, что держала на себе помост для представления паршивых театралов. Флажки, развешенные снизу для мнимой красоты, промокли до нитки и прилипли к дереву. У Ворожея шла кровь из носа, капала с подбородка. У Филина — капало с разбитого лба. Лупил Ворожей без разбора. Ещё чуть-чуть — и убьёт! Действительно убьёт! — На Чёрных технику отработал, теперь руки на близких распускаешь? Бойся своих, чтобы чужие боялись, так-то оно так, да, Бурах? — Тебе есть чему учиться, — Бурах пальцы только крепче сжал на вороте, да так, что кожаная ткань издавала неприятный, рваный скрежет. — Чёрные с чужими секретами бережно обходятся. Бывает, уходят с ними в могилу. — Нет, спасибо! Рано мне еще в реке за какие-то там секреты пухнуть! — Боишься, сразу на дно потянет, тяжел ты… Проверим? Крепкая хватка, теперь обоих рук, заставила Филина почувствовать, как его ноги перестают касаться земли. Подняли его, как соломенную игрушку. Ничего не стоило поднапрячься и дотащить его до реки, головой в прорубь окунуть… — Погоди-погоди, стой, твою мать! — сам Филин вцепился ему в локти, наивно полагая, что его отпустят. Мышцы под его хваткой только сильнее напрягались. От холода. От сырости. От злобы зверской. — Да что с тобой такое?! — Это с тобой что-то не так, друже… Бандит ты. Едва на войну ушёл, и ты — тут же лапы на чужое добро. — Гнева богов побойся! В жизни к твоим вещам не прикасался! Да я сам в пекло не лезу… да люди мои хату твою за версту обходят, потому как не положено нормальным людям там вертеться! — Думаешь, ненормальный я? На нежеланного гостя проклятье наложу? — Теперь не думаю, а знаю! Ещё кулаком приложишь для аппетиту! Чтоб всю жизнь дураком проходил! — Филин выдохнул, скалясь, пар прошел сквозь щели зубов: — Я о тайнах твоих ни слуху ни духу был, пока ты сам с кулаками не полез. Уважал тебя, вообще-то, и тайны твои… Отпусти ты меня, Бурах. На все вопросы отвечу. Только не серчай больше. Могу и не простить. Не забыть. Долго Бурах держал Филина, размышляя всерьёз, стоит ли верить этому плуту. Он ведь не дурак, сам достанет всё, что клиент пожелает. Бурах сам не без греха. До сих пор носил под одеждами медальон, из-за которого первая перепалка и случилась. Если б только не кинули в него грязью, всё бы обошлось. Он бы ушёл, придавленный злобой и обидой, но не разукрасил бы старому знакомому морду за очередной пустяк. Говорит, не был он в его хате, не рылся в тайниках. А людей на пульсе держит. Может и не простить… Много ли прощение мошенника стоило? Его заподозрить можно было в чём угодно, хоть в смерти Фольтеста. Расслабить хватку и опустить Филина на землю Бураха заставила лишь одна простая мысль: хозяин медальона, который Филин его щедро одарил, тоже мог заявиться за утерянным добром, выйти на след. Филин смоется, укроется в одном гнезде из многих, выждет. У Медведя была только хатка своя, и не скрыться ему в лесу, не забраться на дерево от рыскающих бандитов и чудовищ. Ко всему прочему — удар ведьмака будет всяко тяжелее его собственного. И нос разобьет, и зуб выбьет. Да и башку может, при желании, снести с плеч. Филин впервые в жизни ощутил, как приятна сырая, скользкая земля на ощупь. Его сапоги промокли, вода хлюпала меж пальцев. Но как хорошо было вдохнуть полной грудью. Он прикоснулся к шее, ощущая, как ком потихоньку отступает. Как кожа, потёртая временем, переставала душить. Он, всё ещё злой на Ворожея, впрочем, улыбнулся. Гадко, с примесью горечи: — Как бы я вдарил тебе по колену, не собрался бы… — Чего ж не вдаришь? — Я стратег, тактик… Грубой силой не одарён. Злить тебя всегда было опасно. А сейчас страшно. Кто у тебя стырил добро… Не завидую. — У тебя целый взвод паршивцев и негодяев. Каждый отмычкой орудовать обучен. — Они меня уважают. И я — их. Верю, что не ослушаются. Нет дурака, что пошёл бы против воли короля. Наказание сулит, а за ним не быть почёту, уважению людскому… Уважение, Бурах! На нём всё строится! — Да хер там плавал, «уважение»! Сильно тебя банда твоя уважает, что никто так и не бросился тебе на помощь, — Бурах со смешком руки на груди скрестил. Оба стоят под дождём, все в грязи вымазались, кровь друг другу пустили. И всё равно, чище он воровского дружка будет. Тот, может статься так, что спорить с ним и не станет. Паршивым лицо его сделалось. Морщины вылезли, сурово замешательство на коже его описали. — Много наказывал, король? — Недостаточно. Положим, недостаточно… — Ты врёшь мне в глаза, Филин. — Я ложью не орудую. Брага же, из другого теста. Зря пригрел, а просился то как. Месяц душа в душу жили, а тут на тебе! Не будь он сволочью, не уведи он половину моих людей хрен знает куда… ты бы и пальцем меня не тронул. Скрутили бы тебя на месте, и в речку тушей, илом давиться. — У вора шапка горит! — Не хочешь — не верь вору, Бурах. Но другу детства поверишь, а? Поверишь? Бурах молчал. Не знал, что ответить. Впервые, Филин почувствовал, что приобретает силы. Он выпрямился, хоть до того и кренился к земле жалко, позволяя над собой глумиться и над расколом в общине его. Смотрел в глаза Ворожею. Правду матку раскрывал так, как мог только вор. Чтобы после пошить её заново, так, как ему угодно будет: — Медальон, который тебе был так нужен, дал мне не труп на обочине, и не отчаявшийся ведьмак. Может, к Стаху заходил такой, нищий и голый, как младенец, самым ценным отплатил. Мне он, медальон этот, будь он трижды проклят, его и передал, улыбаясь во все зубы, в обмен на услугу… Я засранца и не узнал тогда… — Какую ещё услугу?! — Ты как повстречаешь его, поспрашивай и об услуге, и отчего он такой счастливый. Раз он и про медальон знал, то может, — махнул Филин на Ворожея рукой, оборвав догадку на пол пути. Уже начинал трястись и пошатываться. Возможно, Ворожей ненароком сломал ему какую кость. Да если б его это только хоть раз заботило. — Меня если даже интерес жрёт — не стану вызнавать. Не работаю я больше на тебя, Ворожей. Жарко рядом с тобой стало. Обжечься можно. — А если заставлю? — Опробуешь фирменную бандитскую сталь. Народ вокруг меня ещё хоть немного, да вьётся. Брага за собой увёл только сволочей и душегубов. А мои — верные, пёсьи дети, солдатня бывалая, старательно выхоженная и откормленная в наших кругах… А жить на что прикажете? Жить то хочется! И за жизнью бегут ко мне. Во всём благодарные. Ещё раз руки распустишь, Ворожей, — узнаешь, как оно — исцелять рану, которую не можешь увидеть. Мастерство докажешь. Ворожей желал засмеяться ему в лицо. Ему стоило засмеяться ему в лицо, потому как угрозы казались ничтожными и пустыми. С чего бы им сбежаться и нападать, если с самого начала этого не приключилось? Брага, как бы Филин его не бранил, задним числом оказал добрую услугу. Раньше бандиты бродили по деревне и в её округе туда-сюда, как хозяева, а по ночам и вовсе были, как дворяне при дворе. Звенели цепями и топорами, кривыми ножами и ржавыми доспехами, из которых были разве что наколенники да наплечники. Но вот — в шуме ливня послышались стальные нотки. С помоста, у ящиков с оружием, которое артисты разгребали еще днём, в Ворожея целились из арбалета. Жаль, что лица бандита ему было не разглядеть. Так бы запомнил, и после, нашёл. Моргнешь, а там уже вторая пара ног. В руке, слишком короткой для такого длинного тела, блестела сталь. Искривленный змеёй клинок, подлое оружие. Филин, может, людьми и обнищал, но деревню снабдил достаточно хорошо, чтобы угрожать с побитой мордой. Куда морду не сунешь — там воровской тайник. Откуда бы ещё Бессмертнику обзавестись было таким добром, как не благодаря королю воров и подлецов. Пора домой. Хватит на сегодня. Достаточно потрясений. В такую непогодицу он ничего не добьётся. Чего там — даже всыпать Филину было той ещё задачкой. Всё, что он сейчас может для себя сделать — это не насадиться на лезвие и пойти подобру-поздорову, пока цел. Так и будет. Развернётся, зарычав себе под нос что угодно, кроме проклятия. Проклятие — они, вообще, имеют силу недюжинную. Обходиться с ними надо всегда осторожно. Чаще может случиться так, что проклятье обернется злом совсем не для проклятого… Он додумался накрыть голову капюшоном, что свисал с него все это время. Только ситуацию он уже не спасёт. Сам лип ко лбу противно. Но Ворожею всё равно. Лишь бы не видеть, как у Филина на харе растягивается довольна гримаса. Будто всё он просчитал, а он, Ворожей — остался в дураках. Мало того, что ничего не добился, так еще и отношения испортил. Это не пойдёт ему на пользу. Будь он обычным кметом, крестьянским сыном, то не составило бы никакого труда выжать его из деревни, прижать в лесу и прирезать, оставить труп на объедание волкам. Долго пользоваться положением не выйдет. На отца, если подумать, так гавкать никто бы не стал. Но и отец в драки не лез, а словом прижать умел. Так одурачить человека мог, что тот и думал о том, что проиграл. Знал всё и обо всём, староста с ним считался. У отца никто бы не стырил секреты. Отца не любили. Нет, не любили, — уважали. Артемий Бурах был кем угодно — Ворожеем, Медведем, солдатом, калекой, сумасшедшим… Но только не своим отцом. Ритуальный кинжал, что припрятали с самого утра, высеченными на нём рунами прожигал дыру в толстых слоях одеяния, словно злоба Ворожея питала его страшной силой. Если б только они попробовали напасть… Он, как в самых страшных кошмарах Лары Равель, пустил бы на сцену поганую кровь. Вывалил бы кишки и спутал конечности мужичья в них так, как путалась в веревках Анна Ангел. Даже лучше — руки его все ещё помнят, как туго связывать узел на шее. Их плач и молитвы будут страшнее, чем певчие восклицания циркачки, без горсти совести за душой. То ещё было бы представление… Представление, которого Бессмертник ни в жизнь бы не сочинил. Гроза не унималась, и Ворожей думать стал, что чем ближе он подбирается к хате на отшибе деревни, тем ненастнее становится погода. Ко всему прочему, в животе у него стало ужасно крутить. От голодухи, точно. Было бы чем дома ему перекусить… Ладонь сжалась на животе, там, где был написан кровью знак. Урчал желудок сильно, но недостаточно, чтобы перекричать бурю. На подходе к низенькому заборчику он рефлекторно помотал головой. Искал быка. Животное было своенравное, но к побегам пристрастия не имело. Был бык огромным и шумным, как и любые другие, примечательного в нём было мало, даже расцветка была просто чёрной. Ни мычания, ни топота копыт… Испугался? Возможно. Тут уже ветки стали отрываться с деревьев, русло реки у арки переполнилось, и трупа нильфгаардца было не видать. Смыть его не могло, значит Филин приловчился. Так и бык смылся в непонятном направлении. Ни быка, ни тела. Но был тёплый свет в маленьких деревянных окнах. Филин поклялся, что не подходил к его дому, и ни за какие сокровища не подойдет более. От греха подальше. А Ворожей, как дурак, стоял под ливнем и пялился на свечу, отчаянно горевшую. Любая другая уже давно бы потухла под таким ветром, если в дом еще не попала вода. Только ненастоящий огонь способен был гореть тогда, когда от него это требуется, и гореть так же ярко, как летнее солнце. Ворожей покачал головой и доковылял до двери, хватаясь за ручку. Ключа ржавого достать не успел, как дверь открылась под его напором, и изнутри его коснулась приятная атмосфера тепла и сухой древесины. И тупая боль от удара по голове с помощью дверного проёма. Ещё лучше. Невыносимо. Глаза оставались только закатить, но и на это желания не было. Только поесть и в постель свалиться. Хоть это у него должно получиться отлично. Жаль, что его никто не спрашивал. Понимал, что дома его поджидает гость. Гость, которых мало. Типун на язык, Ворожей. Сам знать должен — слово вес имеет. И устами своими он ненароком глаголит правду, всегда правду. Даже когда того не хочет, даже когда зло у дверей дома поджидает, вопросы задает. Вот и крутиться стоило, путать уметь. Быть не хуже городского оратора. А то и лучше. Половицы заскрипели, дверь закрылась. Старая, мелкая хатка. Со стены, на прибитом кривом гвозде, так же свисал фартук. Алхимический уголок не тронут, всё лежит так, как лежало с утра — относительной чистоте, организационном хаосе. Ни одна веточка трав, привязанных с тонкие веревочки не была сдернута с потолка. Они лишь на ветру развевались. Передавали чарующий, пряный запах. Там стул, стол, оставленные инструменты, посуда. Тёмный уголок, перегороженный стенкой. Туда всегда через окошко падало солнце, прямо на рабочее пространство. А по ночам он сам таскал свечи. Сейчас — свеча стояла в противоположной стороне. На жилой, то бишь. Где тумбочка, шкура на полу, старая кровать, что временами была ему мала. Ноги вытянешь — пятки свисать будут. Ему бы её по новому сколотить, да какое там… Едва возьмет он в руки молоток с гвоздями, этим же молотком ему в голову вобьют эти же гвозди просто за то, что разбудил не в тот час. Утром, вечером, какая разница… Да без применения рук, ибо посрамно. Надо, чтоб всё было предельно правильно. Искусно! — У тебя разбит нос, — взгляд карих глаз на него, тем не менее, не подняли. Чёрная книга, вся в тонких узорах и с названием на Старшей Речи, была поинтереснее. Формы обложки, которыми книга была украшена, напоминала лицо под определенным углом. Из мученически раскрытого рта исходило то самое название. Давным-давно безымянный недоброжелатель был натянут на книжный корешок… — Ты вскрыл замок? — Я. — Магов так искусно учат отмычками пользоваться? — Нет. Но вот адептов работать с материей — наверняка, — смешок. Книгу закрыли: на два замка. Прикрепили к поясу. На него наконец посмотрели. Сидели уверенно, как у себя дома. Почти ноги раскинул в приглашающем, или, если иначе глянуть, нахальном жесте. — Адепты практикуются в работе с мелкими деталями, как воздействовать на них, не видя полной картины. Скажем, чувствовать всем естеством положение вещей. Вскрытие замков — всегда и во все времена будет первейшей и усерднейшей практикой из всех. Потому как награда за успех всегда была очень соблазняющей: сбегать под покровом ночи еще до того, как сдашь первый семестр. Чародей улыбнулся, приподняв кончик рта. Лукавая складочка в углу намекала, что объяснения его шли из прямого, многочисленного опыта. — Примитивное заклинание. Всем хотелось выпить, женское внимание получить… — Даже таким умникам, как ты? Ворожей отвернулся от этого нахала, кривя губу. Больше взломанного замка, магических практик, в которых он смыслил ни шиша, и незваного гостя его заботил только жгучий голод. Он рыскал по немногочисленным ящикам и мешкам, где предположительно могли лежать последние запасы. Из всего, что он сумел найти в такой спешке — это забитый в пыльный угол мешок, около алхимического стола. Достаточно большой, чтобы он не нагибался всем телом. В мешке лежали лесные орехи. Съедобные, если очистить от шипастой скорлупы. Орехи совершенно не насыщали и не придавали сил, но всегда помогали протянуть чуть дольше. Роя волчьи ямы под таким же жестоким ливнем, он мог только мечтать о том, чтобы поесть по людски: курицы, утятины, а если и год плодовитым окажется, то говядины. По возвращению в продырявленную палатку, он мог лишь начать давиться орехами, что уже начинали плесневеть. Эти — свежие. В рот полетел первый орех. Потом второй, потом третий. За желанием насытиться Ворожей забыл, что лучше ему быть начеку. Аж поперхнулся очередным орешком, выронив на пол скорлупу. Так оказалось, что руки, облачённые в черную кожу, поползли по его талии. Мягко, ненавязчиво. Они были тёплыми, даже жаркими — в приятном смысле. Можно сказать, что они дрожали, но дрожь краткой была, словно тысяча маленьких лапок гусеницы. Мышцы начали расслабляться. Ровная, как шпага, спина, прогнулась. Локти разжались. Воздух вышел из легких. Эти волшебные руки явно отвечали на его вопрос заместо лукавых уст. — Ты тёплый. — О? Правда? — руки полезли выше. Как паук полз по паутине. Ворожей чувствовал, как ловкие пальцы пытались размять его окаменевшие бока. Массировали под грудью, наглея. Сзади стало как-то очень мало места. Ворожей мог попытаться лишь шагнуть вперед, опереться ладонями об алхимический стол. Но его не желали отпускать. Навалились, в шею дышали. — Совсем не намок. Вернулся пораньше, получается. Странно… — Почему же? — Обычно ты возвращаешься, когда уже третьи петухи поют. Сейчас… ну, даже первые молчат. — Как это «обычно»? — снова посмеялся. Ущипнул за бочок. — Ты так хорошо узнал меня за пару дней? — За неделю. И, нет, не очень хорошо, — Ворожей положил руку на ущипнувшую цапкую лапу, и сжал, чувствуя, как под ладонью вытянулись костяшки. Он вытянул шею, и повернул голову, заставляя чужое, пылкое дыхание разбиваться об его худую скулу. — Ты так мне и не рассказал, что ты здесь делаешь. — «Здесь»? — играл из себя глупца. В свою очередь, глупым считал Ворожея, которого, на удивление, единственного интересовало его присутствие в этом месте. Было два типа людей в этом неблагополучном краю: одни боялись, лишних вопросов не задавали. Вторые и вовсе не встречали его, потому как умерли, или за окрестности деревни выходить не желали. Ни в одну, ни в другую категорию Ворожей не входил. — С того самого дня как… — он опустил взгляд на губы, все же от холода побледневшие, и сам брови нахмурил. — Как я предложил тебе ночлег, ты так и не раскрыл мне причину твоего прибытия. — Ночлег, конечно… — Хватит ёрничать! Ворожей дернулся, плечами завертел, локтем чуть не дал чародею в грудь. Уж совсем не устраивала его позиция, в которой он находился. Даже если ласкали его через чур приторно, от чего мышцы становились мягкие и податливые, ко всему готовые. Суть в том что если бы он действительно захотел вырваться и дать сдачи — он бы это сделал так же пылко, резко и жестоко, как прокатал Филина по слякотной земле. Теперь ему даже было сложно подумать о том, чтобы недобро коснуться человека сзади него. Сдаваться перед ним не собирались: обняли крепко-крепко, к чешуйчатой мантии прижали. Объятия почти напоминали плен, если бы не губы, прижавшиеся к набухшей венке. Шея у Ворожея крепкая, сухая, как у большого, сильного животного. Видно, как тянутся жилы, как на сгибе у плеча выпирают кости. Вены, набухшие от прилива крови, тоже было видно прекрасно. Кончик языка, давящий на венку, на грани того, чтобы лопнула… блаженство. — Тебе мало того, что между нами происходит? — Хочу узнать тебя получше, — воздух вышел из лёгких. Гроза должна дарить прохладу, возможность дышать полной грудью. Да всё только наоборот оказалось. Он задыхался. — Ты знаешь достаточно. — То, что ты индюк надутый? Ну да… Зачем ещё тогда в перьях ходить. — Они не для красоты. С такими, как этот «надутый индюк», разговор всегда короткий. Все их слова — пустая бравада. Фальшь, за которой скрывается слабость и трусость. Чародей на труса и слабака не походил. Наоборот. Хватка была крепка, несмотря на то, что в размерах он Ворожею уступал. Что не скажешь о мастерстве вертеть языком, так, чтобы у остальных в комнате он отсох. Ворожей искал пути, по которым он мог вызнать о своем удивительном госте больше, чем уже знает сам. Пока выходило худо. Чародей тайны свои хранил бережно, собеседника дара речи лишал. И когда мог — искусно угрожал. Словом иль колдовством. — Боюсь представить, что у тебя «для красоты». — Немногое… Вот была у меня вещица. Я ей очень дорожил… Она радовала мой глаз, когда вокруг уже не было ничего, кроме мрака, — он даже не раскрывал глаз. Шептал ему в шею, тем самым, как бы целуя мокрую кожу. Ворожей ощутил, как маленькие удары тока щекотали его бока. Неужели настолько он желал этих прикосновений? — Украли её у меня, Ворожей. Так я горевал, что думал, — пропаду. А потом из ниоткуда, как благословение богов, явился ты. — «Благословение» — это хромой ворожей, вышедший в лес за орешками? — И принёсший на своем горбу помимо орехов ещё и отчаявшегося, полуживого колдуна… Другой бы на твоём месте прибил бы такого, как я, без задней мысли. Ещё тогда я понял, что ты не так прост, как кажешься. Даже после, удивлял не меньше. — Ну… Спасибо на добром слове. А что за вещица-то? Неужели так красива? Чародей развернул его, как игрушку, своими руками. Стал бы когда либо Ворожей так подчиняться? Да ни в жизнь! Но… только не тогда, когда на него смотрят, якобы он и правда благословение. Они отличались во многом, и стоило Ворожею больше Чародея ненавидеть, чем поддаваться ласкам, смотреть ему в глаза, надеяться, что по голове погладят. Ему стоило не даваться в руки человеку, способному скрутить его за мгновение, — быстрее, чем смог бы разбойник с целой ганзой — да так, что он и не вспотеет. Но… Эти губы были такие мягкие. Аккуратные, в меру пухлые. Они были воссозданы богами нежно, с любовью. Им нужно было, чтобы по земле ходило существо, способное ласкать людей. Руками, губами, глазами. Право, не испытывал Ворожей раньше таких чувств. Нет, он не придерживался целибата и не избегал близости, которая казалась ему доступной. Просто вышло так, что он успел познать грубость солдатских поцелуев, как и приторность шлюшьих языков. Старался ли он, когда сжимал товарищу рот в казармах, надеясь, что не услышат? Старался ли, когда под ним кричали на всю округу, так, что потом уши вяли? Тогда думал — что да, старался. Старался почувствовать прилив радости и счастья, которое он дарил людям подле себя в разные промежутки времени. Все рано или поздно сознавались, что не думали о чём-то большем. Что не планировали продолжать, потому как боязно, не уплочено. Врали в лицо, называя его чудом из чудес. Краснели, от напряжения и стыда. Чародей не краснел. Даже когда руками залезал ему под одежды, развязывал и стягивал их с плеч. Он даже не просил Ворожея раздеться, всё делал сам. Требовательный, ненасытный. И, параллельно, сладко целовал, не чураясь вздохнуть глубоко с тихим стоном, от чего у Ворожея все внутренности стянулись в тугой узелок. Чародей придавил на Ворожея собственными бёдрами, вжимал его в стол, заставляя опереться. Ворожей сам хотел прижать поближе, руки протянул. Но едва он решил, что пора прихватить за осиную талию — поцелуй тут же прекратился. Хлопок разъединившихся губ, что громче грома оказался, заставил Ворожея открыть глаза. Они дышали, глотали выдохи друг друга. И чем сильнее Ворожей пытался поддаться вперед, тем дальше Чародей делал шаг назад. Играется. Хочет, чтобы всё было по его велению. Чего еще можно было ожидать от такой… персоны. Он держал серебряную цепочку в ловкой хватке. Приподнял, потряс ведьмачьим медальоном прямо перед лицом ошеломленного Ворожея. — Это ты мне сам скажи, ursus, — ну не красота ли? Медальон, который таился в его одеждах, теперь беспорядочно раскрытых, спадающих с его плеч, показывал ему ядовитые зубы. Алые камни, заменившие серебряной змее глаза, прятали позорный взор. Всё же, у змеи была голова, которую он не разглядел. Она была маленькой и незначительной, в самом низу. Что утром форма змеи показалась ему тупой и запутанной в самой себе до бесконечности, так он и продолжил думать. Только на миг пожалел, что за зря набил тогда Филину морду. Руки делают, голова не думает. — А-а… Не нравится, вижу. — Безвкусица. — Тебе ли говорить о вкусе, Ворожей. Цепочка, звеня, разъединилась. Совсем скоро она стала украшать шею, бережно укрытую алым шарфом. Сцепилась сзади, маленьким крючком. Медальон дополнял собой одежду чародея, только сильнее говоря о его могуществе. Каждый магик должен иметь при себе украшение, говорящее о его статусе. Чаще всего как раз для такой роли служили амулеты. Чаще сережек, или там каких-нибудь заколок… Но разве остальных атрибутов Чародею было мало? Если медальон, ведьмачий, служил лишь только для красоты, значит он не стоил и выеденного яйца. Тогда не стал бы Чародей так красоваться. Почти злорадствовать… — О как… Ох эта материя. Проклятье его — тело его. Он думал, что его ласкали, потому как жаждали и требовали. А вышло наоборот, даже смешно было от такой иронии. Чародей, великий и гордый, обшарил его и заставил раздеться, как самый настоящий дорожный разбойник. Даже на большак выходить не надо было, в собственном доме нарвался. Сегодня он выбил весь дух из такого. Обвинил в воровстве, посягательстве на секреты. В итоге: под носом вытащили своеобразное, но сокровище. Глаза у змеи злобно сверкали. — На твоём месте я бы не стал смеяться. — Почему я не должен смеяться? — хихикал Ворожей, взаправду не понимая, смеяться или плакать. Паршиво вышло, ничего не скажешь. Истерика подступала маленькими шажками, аж слезы на глазах выступили. Осталось только ладони на лице сложить, чтобы не уличили в слезах, и тогда точно вид у него будет грустный и жалкий. Так он и сделал. Выдохнул дрожа, да забурчал: — Я-то думал, что трахаться будем, а ты меня магией общупал, как портовую девку, дык еще с носом оставил! Дважды! О-ой, думал я, чего так колется, а ты!.. — У моих коллег есть пристрастие сношаться с неприятелями. Так они узнают их повадки, интересы. Слабые места. — Ах, неприятелями! — Ворожей убрал руки с лица, взмахнул ими в гневе. Чародей дёрнулся. — И сколько у меня ты таких мест за неделю насчитал? — Мне известно немногое. Но и этого хватит, — для чего «хватит», Чародей не стал объяснять. Тон голоса перешел с грандиозного на таинственный, почти угрожающий. Его целью была заставить Ворожея говорить. — Всё-таки, доверять фальшивое золото близкой подруге — гадкий и подлый поступок. Чай с ней приключится недоброе, вина же твоей будет. — Ага-а… Ворожей встал со стола, не подтягивая одежду. Пусть смотрит сколько хочет. Только отныне он коснется его тела лишь тогда, когда сами боги войны спустятся на эту проклятую землю, и порешают каждого на их пути. Чародей с места не сдвинулся. Но занервничал, это было видно — аккуратная прическа распушилась, как у кота загривок. Медальон ещё дрожал на шее, трясся, будто в панике. Но это ветер. Просто ветер. — Я тоже кое-что знаю, — захрипел Ворожей, наклоняя голову вперёд, от чего взгляд его казался тяжелее обычного. Так хотелось прижаться лбом ко лбу. — Знаю, почему тебя не добили тогда в чаще, — он шипел на магика. Шипел прямо в губы, готов был удариться зубами. Он все ещё ощущал на губах след их поцелуя. Ворожей смочил свои губы, со смешком выдыхая: — Усилий не стоишь. Эльфу, и тому ухо охотнее отрежут, чем тебе голову, Чародей. Только вот что… сейчас эту вину я не прочь на себя взвалить. Как-то отец шутил, что если не закрыть окно в грозу, в дом залетит шаровая молния и переубивает всех жильцов. Маленький Артемий что тогда ему не верил, что в свои взрослые годы. Сейчас, возможно, захотел бы извиниться за свою глупость. Он не знал, что его не просто так запугивали. Не знал, что удар может пройтись по телу тысячей маленьких порезов, и начать наносить новые с той же скоростью, но острее, сильнее! Он старался избавиться себя от боли, смахнуть её. Но не мог пошевелиться. Застыл на месте. От боли глаз раскрыть не мог, зубы скалил, кричать не собирался. Едва раскрыл их, то смог увидеть, как по его телу пляшут маленькие точечки в безобразном порядке. Они кусались, кололись. От пальцев ног до самой макушки. Чародей даже не шелохнулся. Наоборот, смотрел на него пристально, как гарпия на дохлого коня. Из его ладони исходила удивительная аура. Она источала холод, пар шёл сквозь чёрные перчатки, но искрящиеся молнии, если случайным образом касались Ворожея, жалили, как праведный Вечный Огонь. — Я не собираюсь тебя пытать, — он развернулся на мелких каблуках. Их стук действовал Ворожею на нервы. — Постоишь здесь какое-то время, не доставляя неприятностей. — Сначала угрожаешь, а потом молнией херачишь. Не пытает он… Молодец, — проскрипел сквозь зубы Ворожей. Из всего тела у него двигались только глаза, да тяжело поддающаяся челюсть. — Ты решил, молнией тебя ударило? — столько удивления было в его голосе. Он уже подошёл к свече, до сих пор ярко светящейся. Он даже не взял подсвечник в руку, которая не была занята заклинанием. Наоборот, взмахнул ей, и свеча потухла, обращая дом во мрак. Сила огня тонкой дугой перешла к Чародею, от чего аура в его ладони засияла ярче. Только она освещала домашнее убранство. — Я посчитал, что тебе может быть известна Хватка Кадфана. — …Хватка кого? — Кадфана из Эббинга. Его заклинание предназначено было для того, пленить и раскалять сталь, но другие чародеи модифицировали его. Превратили в оружие. Теперь оно пленит живых существ. Раскаляет — тоже. Ты, конечно, не из металла сделан, но неплохо держишься, — Чародей, объясняя принцип заклинания, всматривался в лицо Ворожея, и сам начинал сомневаться в том, что говорит. А именно в том, кому он это говорит. Никогда ещё у понимающих и знающих особо он не видел такого истинного конфуза на лице. Тогда Чародей прокашлялся, склоняя голову к плечу любопытной птицей — Прочитав твои дневники, я посмел предположить, что имею дело не с деревенским целителем бородавок. Да ещё чтобы все изречения, рецептуры были выписаны на Старшей Речи. На диалекте, который так же стар, как Сопряжение Сфер… Приятный сюрприз. Ворожей воображал, как выглядит со стороны. Наклоненный вперед, с насупленными бровями, сжатыми кулаками. И страшными, ужасающими глазами, светящимися в полутьме. — Я не знаю полностью Старшей Речи. Ни нынешней, ни тогдашней. — Значит, всё так, как я думал. Знаешь, как говорят? Не суди книгу по обложке. Только вообразите, какая наглость. Лез в чужое добро. Изучал каждую буковку, облизывал с ног до головы, пока никто не видел. Он ни разу не уличил его за этой практикой. Ни разу, почему-то не боялся и посчитал, что ему отплатят лаской и добром. Что ещё больше злило — он всё понимал. Понимал! Считал себя правым читать то, чтобы для не предназначено, не ему обещано! Но он питался знаниями из отцовских секретов, пока сам Ворожей, сын его, знал едва ли горсть. Большая часть: нахватался из обучения в детстве и отрочестве. Дневники были сокровенны, бесценны. Но он, по всем заветам обязанный их познать, высмеян засранцем-рептилией. Озадаченный Ворожей ощутил, как заостренные кончики ушей загорелись адским пламенем. Превозмогать ловушку — дело болезненное. Казалось, что его засунули в жернова и пропекали до хрустящей корочки. Двинь он рукой иль ногой — те загорятся в буквальном смысле этого слова. Станут жёлтыми, как нагретая сталь. И вновь застынут. Он ощущал себя мечом, который готовили для ковки и разжигали праведным огнем. Был он мечом праведным или проклятым? Да кто разберет! Кому это было нужно… Никому, кроме Ворожея, у которого крик рвался наружу при попытке двинуться. Чародей не сбавлял оборотов, тоже. Кажется, что он только сильнее держал его в магической сети, иначе бы от чего у него начинали дрожать кончики пальцев, а холодный, зимний пар лишь активнее разошёлся по хате. Он почти что сжимал ладонь в крепкий кулак. Если он сомкнет пальцы, то у Ворожея могут разорваться внутренности. Кто-то клялся, что пытать не собирался. Но кровожадность, садизм, обида в горящих глазах… Ох, откуда там взяться обиде?! Чем бы он его смог обидеть?! Дураку ясно, что Чародей ни с того, ни с сего начал его подозревать в чём-то подлом. В том, что он не совершал. И дураку понятно ещё ко всему, что он присутствовал там, где быть не должен был. Если уж ему суждено умереть вот так позорно, размазавшись кровавым пятном по собственному дому, он хоть доведет урода до мандражки. То ещё будет представление перед смертью! — Слышь, Чародей… А звать-то тебя как? Чародей смотрел ему в глаза. Молчал, сжав, явно с болью, губы. Заклинание Кадфана из Эббинга высасывало из него много сил. Помимо ладони у него уже начинала подрагивать вся рука вплоть до согнутого локтя. — Чего молчишь? В постели ты всяко разговорчивей был, — если б каждое слово не жгло ему язык, он бы ещё и рискнул заулыбаться в лицо магику. Толстые брови, от негодования падающие все ниже, только раззадоривали сильнее. — Но я тебя понимаю. Называть свое настоящее имя тому, кому подставляешь жопу по утрам — слыханное ли дело? Наверно, всё иначе работает в ваших высших ёбществах, мне покуда знать, простому целителю бородавок! Ворожей посчитал, что ему показалось. Но вдруг ему стало легче шевелить мизинцем на правой ноге. Счастливая случайность, недочёт в формуле заклинания. Или недостаток сил чародейских. Уходящих порядочно на то, чтобы не осыпать Ворожея оскорблениями. Ворожей чувствовал — слабеет шпиён. Кстати, о шпионах! — Ты, случаем, не из Нильфгаарда родом? — Нет. — Любой бы шпиён так и сказал. Попутно пытая жертву. — Много в жизни видел нильфгаардских шпионов, пытающих людей? — Да я сам свидетель!.. Не все они ходили в чёрном, кстати, — Ворожей стрельнул глазками на одежды Чародея, намекая, что тот выдает себя слишком в наглую. Чародей только дернул губой. — Иногда мне казалось, что в казармах их было больше, чем темерских соотечественников. Рядовые, кузнецы, гонцы, куртизанки при лагере! Все служили Великому Солнцу! — Казармы? — Солдат я. Бывший. Полевой медик. — Ворожей в полевых медиках… удивительно. — Чего удивляться? Брали тех, кто есть, — хотел бы Ворожей пожать плечами. Только вот всех его усилий хватало лишь но то, чтобы косвенно ощутить собственные легкие. — Ты, конечно, побольше меня знаешь, правда, Чародей? — Знаю, что без надлежащих знаний хирургии и сертифицированного диплома тебе была открыта только одна должность — нужники под градом стрел копать. Чародей надменно приподнял подбородок, будто слова Ворожея о собственном прошлом его лично задели. Ворожею было тяжело поверить, что его можно было вот так просто задеть. Не оскорблениями, ни подозрениями в шпионаже, которые Чародей упорно ставил под вопрос. А знание, что такой человек, как деревенский простак из неоткуда был взят в армию с такой важной работой, где его примочки и ворожба не пригодятся и никому не успеют помочь. — А если я обладаю этими знаниями? Что на это скажешь? — Что-то я не припоминаю тебя в стенах Университета в Оксенфурте, — в темноте свет зубов Чародея страшил. Та ещё улыбочка. — Я знаю там каждого, кто учился на медицинском факультете… Такую груду мяса я бы припомнил. — Конечно знаешь, шпиён. Что до твоей памяти… — Я не шпион, Ворожей. — А я — львенок из Цинтры. Всё это никуда не годится. Разговор ведёт их в тупик. Оба это понимали. Но не могли перестать пререкаться, доказывать, что они тут правые. Что на их стороне правда. Гроза напоминала — за их маленьким спором такой большой, обширный мир, сузился до мизерного пространства между ними. — Ты все ещё не убил меня. — Я не убью тебя. — Ну-ну… Мне когда ногу в мясо молотом дробили, то же самое говорили. Хотели подольше посмотреть, как я помучаюсь перед тем, как отбросить коньки. — Мне тебя жаль, Ворожей. — Себя пожалей, как там тебя… Тут он ощутил, как вес собственного тела отяготил его. Колени заскрипели, а стопы заныли. Свет заклинания потух. В кромешной темноте Ворожей едва нашёл опору. Наклонился назад, ударяясь ладонями об деревянный стол. Тот пошатнулся, чашки и травы свалились на пол. Заработал себе одну-две занозы. Но хоть лицом в пол не пал. Его легкие вдруг загорелись сильнее, чем под заклятием. Ранее сжатые и напряженные от невозможности набраться воздуха по самый край, теперь гудели, просили остановиться. Ворожей выдыхал через рот, ты стыдясь того, как громко и некрасиво это звучало. Только минуту погодя он вдохнул, и выпустил воздух уже через нос. Свеча, незадолго до его пленения потухшая, вновь загорелась. Краем глаза Ворожей уследил за волшебными пальцами, кружащими над фитилем. Свечу поставили на стол, но подальше от Ворожея. Чтобы не зацепил и не спалил вместо с собой всю хату. Так бы он не рисковал, лучше б зажёг блуждающий огонек, он бы освещал ярче, и вред им не нанесешь. Да вот только устал он что-то. Руки у него остолбенели, пальцы не сгибаются в заклинания. — Даниил Данковский. — Что? — Даниил Данковский. Бакалавр медицинских наук Оксенфуртской академии и чародей Академии Бан Ард. — Мне твои статусы ни о чём не говорят, — Ворожей погладил себя за горло. Першит, словно проглотил горсть раскаленного угля. — Зачем отпустил? — Ты мне сейчас кое-что поведал, сам того не зная. Хоть и плюёшься, что я шпион. Хранитель секретов из тебя, не обессудь… — А что прикажешь о тебе думать? Вынюхиваешь обо всём днями напролёт, и ведь даже не краснеешь! Подумать только! А я думаю о тебе думаю, интересуюсь, где пропадаешь так охотно в лесу, несмотря на то, что совсем недавно там чуть не подох, — скалясь, в попытке встать на ватные ноги, Ворожей некстати пропустил мимо глаз представление, творящееся у Чародея… Даниила на лице. Приподнятые брови, сглаженные морщины. Слегка приоткрывшийся рот. Даниил явно собирался что-то спросить. Но опешил, едва до его ушей долетела ещё одна шпилька. — Эх, инициатива наказуема, не привыкать. Подумаешь!.. Да ещё имечко-то у тебя, ха-а… Как пить дать — нильфгаардское. — Ковирское. — А-а, то-есть нильфгаардское, но попроще! Надо было сразу догадаться, если язык в мертвый узел не завязался. — Сейчас я тебе его иначе завяжу! Послушай меня… — Нет, ДАнил, это ты меня сейчас будешь слушать. Слушай меня… — Ворожей с хрипом отодвинулся от стола, чуть не свалился. Но нет, удержал равновесие. Сделал шаг вперёд. Даниил лишь задирал голову, пытался казаться важным. Чародей испробовал на нём одно мощное заклинание. Почему не попробует ещё раз? — Возвращайся туда, где мы с тобою встретились. В глубины леса. Как делал до сегодняшнего дня. Больше не появляйся у меня на пороге. Не ищи моей компании. И в деревню не суйся. Тебе тут не рады. Глаза Чародея в свете утреннего солнца казались ему глубокими, тёплыми. Навевали домашнего уюта, которого так не хватало. Ныне — кровью налились. Белки покраснели от пережитого магического напряжения. Сами радужки горели, как та свеча, дрожащая на краю шаткого столика.

— А тебе?

Гром гремит. На душе тревожно. Позабытые тайны и искусства владения ритуальным оружием бередили раны так же жгуче, как укус змеи. Ему было не обязательно знать, как резать. Рука его направит. Потому как промахнуть по живому телу он не мог. Не умел. Всегда попадал так, что истекали кровью на несколько минут. Это оружие — всем медицинским приспособлениям на зависть. Любой ворожей или травник хотел бы иметь при себе подобный. Хотел, чтобы от одного лишь удара кровь взмыла в воздух морской пеной. Хотел бы, чтобы человек, причинивший зло и обиду, и не капли в этом не сожалеющий, взвыл от боли. Слепая ярость направляла Ворожея руку. Даниил вряд ли мог пригвоздить его воздухом к стене, ибо всё, что он делал, это уворачивался. С большим трудом. В нужде отмахнуться от обезумевшего Ворожея, заставить его сделать пару шагов назад в этом доме-клетке, он изо всех сил взмахнул руками. Готовился-таки прочесть заклинание. Впервые, Ворожей видел, — у того на висках проступил пот. Больше, когда кинжал лишь кончиком своим мазнул его по щеке. Даниил, человек исключительный, сквозь крик боли несдержанный, прочёл нескладно: Aen'drean va, eveigh Aine!. После тут же прижал Даниил ладонь к щеке, а кровь-то стекала уже за шарф дорогой, смачивала собой редкую ткань. Глаза его забегали, как у загнанной дичи. Ворожей не дал ему полностью сосредоточиться. Что-то случилось. Что-то не так. Для Ворожея, наоборот, всё было так как должно быть. Огонь, дикая стихия, лишь в облике крохотного фитиля рисовал на стенах ужасающие, чёрные образы. Теневые фигуры смешивались друг с другом, размахивая руками, крутя головами. Огонь — дикая стихия, правда… Легко подающаяся злой воле. А молния — его маленькая сестра. Везде, где ударит, там огонь её подхватит, хваля и возгораясь от гордости. Беда состояла в том, что вместе они способны причинить много проблем. Ливень едва справлялся с тем, чтобы усмирить их силу. Кто ж теперь вслушивался, где теперь они вдвоем плясали? Кровь в ушах била барабанами. Не унять, не усмирить. Услышало лишь воронье, в ужасе закричавшее невпопад. Они бросили свитое с любовью гнездо в тот же час. С горем оставили нерожденное потомство. Никто не мог унять их плач. Первое яйцо скатилось из гнезда прямо в дыру на крыше. Никто не услышал, как оно разбилось близ вновь потухшей свечи. Не услышал, как от жара трескаются лесные ветви, собачий пух и солома. Кровавое сопротивление вырвалось наружу, в грязные лужи на протоптанной дорожке. Вот Ворожей, Артемий Бурах, сын своего отца, выбросил недоброжелателя из дома. В лужу, не теплее глубин Великого Моря. Прямо под ливень. По крайней мере, так считал Чародей, пытаясь встать на ноги. Он с болью сжал глаза, скалясь. Заклинание вырвалось из него нутра с трудом. Язык слегка опух на кончике. А может, то не вина заклинания. Просто прикусил. Когда раскрыл глаза, то понял — да, всё же прикусил. Ибо челюсть раскрыл в изумлении. Даже в ужасе. Ворожей надвигался на него, сойдя с порога, держа в руках кинжал стальной хваткой. Ворожею стоило времени, чтобы доковылять до свалившегося Чародея. Тело, может, на адреналине могло позволить ему наносить удары и дышать. Но ноги такие же ватные. Нагнулся, пыхтя, схватил за серебряный медальон, не волнуясь о том, что сейчас цепочка лопнет. Даниил смотрел сквозь него. Куда-то чуть выше уха. Ворожей всматривался в лицо человека в своих руках. Хотел злорадствовать его страху, смеяться в лицо. Но не быть ему гадом. Он видел огонь в его глазах. И самого пленил животный ужас. Ворожей развернулся. Поднял голову вверх. Туда, где надоедающая дыра в крыше извечно проветривала дом. Дыры больше не было. Как и соломенной крыши. Не было свидетелей, которые бы рассказали, что случилось в ту злосчастную ночь. Не было никого, кто мог словом поведать о том, как из драки не вышло ни одного победителя. Одного охватил страх. Но не за себя. Как мотылек на огонь он ринулся в загорающийся дом, бросая почти что поверженного противника. Словно тот ничего не значил для него на самом деле. Тяжелый силуэт исчез в доме, что поглощали языки огня. Перед домом пытался встать на ноги человек, в сей беде исключительно виновный. Сначала пытался привстать на локтях, но кости были как у старика. Боль пронзила всё его тело. Он уперся ладонями, мерзнущими от холода в кожаных перчатках, в лужу. Увидел свое отражение. Грязное, безобразное лицо, освещаемое пожарищем. Он звал себя Бакалавром и Чародеем. Высокие, большие имена для того, кто едва держался изо всех сил, чтобы не рухнуть наземь и заснуть вечным сном. Он никогда не подозревал себя человеком, склонным к подобным глупостям: суицидальным наклонностям, жалости к своей персоне. Все же, он был в этом деле кремень. От его слов зажигались огни. Праведные иль проклятые, называйте как хотите. Для него — это просто огонь. Сила, которую можно обуздать. Главное найти подход. Не каждый может покориться… Но с каждым можно договориться. Так он думал, освобождая Ворожея, до сего причинив ему заклинанием ужасную боль. Ворожей в обиде не остался: рассёк ему щеку, да так, что кровь ещё не переставала течь. Порез — пощупал он щеку кончиками пальцев — был малехонький. Заживёт — будет совсем незаметный. Но кровищи было будь здоров. В панике Ворожей убежал от него, вероятнее, спасать жалкие пожитки. Но вот незадача, что-то он от себя оставил. Ненамеренно. Чародей зачесал упавшую на глаза челку одним ловким взмахом руки, впился в грязные, мокрые волосы, чтоб голова заболела. Лишь бы не была отвратительно пустой. В свете пожарища блестело не только его отражение. Ещё и валявшийся рядом кинжал. Он взмок под ливнем, кровь уже начала смываться. Но пара капель упорно застыли на стали. Специально будто оружие хотело насытиться ею, не собиралось отдавать последние капли жадной земле. На кинжале огненно-кроваво светили руны Девана, гласящие: «Линиями вскрой, угадывая пустоту». Запели вторые петухи, когда Ворожей оказался на улице, без крыши над головой. Когда очнулся после внезапного обморока, его разбудили третьи. Он сидел под покосившимся забором, раскинув ноги, но приподняв колени. Руки на них свесил, и подбородком в грудь упёрся горестно. Его волосы цвета пшеницы слегка погорели, не только одна прядь на лбу выделялась. Лицо его в саже, как и одеяние, в некоторых местах продырявленное. На следах оставались жженые следы. Одежды его и так были не лучшего вида. Теперь он выглядит едва ли лучше оборванца. Рядом с ним, подле него лежали на земле ступка и пестик. Не сгорели, как кровать или мешок с орехом. Даром, что глина. Но даже вид символов на старых инструментах не радовал его. Под ними лежала кипа из пергаментов, читаемая из которых была едва ли половина. — Всю жизнь на коже писали, а тут — не-ет, на бумаге надо, мы же такие возвышенные… Он причитал, бил кулаком землю, ругался, плевался. Три плевка так точно отправил сыреть в соседнюю лужу. Все привкус копоти с нёба не слезет. Всё для того, лишь бы не расплакаться. Ему это не по чести, не по статусу. Да вот хотелось, чтобы рыданиями его разрезало небо. Чтобы оно обрушилось на вороную голову, исчезнувшую под покровом ночи. Вместе с ритуальным кинжалом. Ещё одной редкой памятью отца. Почти что артефакт. А что чародей? Чародеи артефакты любили больше всех на свете. Это ни для кого не секрет. — THAESS AEP! — прогремело сквозь ночь. Но туч уже не видать, ливень закончился. Ворожей подпрыгнул на месте, привставая. Рука потянулась к отсутствующему в кармане кинжалом. Оставалось лишь вздохнуть от утраты. Не страшась, потому как терять уже ему нечего, он взялся за забор и приподнялся, встал на колени. За забором, из чащи ничего не углядел. Задумчиво голову нагнул, губы выпячивая. Горячее дыхание коснулось волос, заставляя их взвиться, как при сильном ветре. Ворожей сглотнул тяжелую слюну. Медленно, якобы не заметил с первого разу, повернулся всем телом, одной рукою все еще держась за спасательный забор. Ему казалось, что если отпустит — снова свалится на землю и уже не проснется. Чёрный бык смотрел ему в глаза, но лучше всего Ворожей видел не их, а широкие ноздри, парящие, почти как птичьи крылья. А, может, лучше сказать — надувались, ну… Да что тут думать. Бычок его вернулся. Сам вернулся. Хоть какая-то радость, облегчение. От душевных терзаний присутствие животного его не спасло, но вот возможность встать, опереться на крутой бок, прижать голову к короткой шерсти. Чёрной, как небо над головой. Ещё минуту назад он хотел, чтобы оно обрушилось всем на головы. Но теперь ему не обязательно смотреть на звезды и глотать слезы, гадать, как могло все выйти лучше, если бы он не принял в свой дом ушлого мага… Лучше он просто постоит. Помнет шерстинку меж пальцев, почешет грубую кожу. Щекой почувствует тепло. Он только вырвался из охваченного пожаром дома, и всё равно ищет тепла. Бык не обожжет его, что правда. Разве что на рога может поднять. Его глаза были закрыты, подальше от этого мира. Тело полностью расслабилось. Он почти свисал с бычьей туши, глубоко дыша грязным от пожарища воздухом. Мир жил вокруг него. Сверчки там, квакши всякие… А бык был рядом. — Что мне теперь делать? Если бы он не шептал в бычью шкуру, то, возможно, животное дало ему ответ. А не щипало уцелевшую травку. Его не слышали. Он, возможно, вообще не хотел, чтобы его слышали. Его одолевали болезненные переживания. Никто не был в силах дать ему решение. — Я ошибся. Бык буркнул, ударив задним копытом по земле. Кажется, что он был с ним полностью согласен. Будто предвидел с самого утра, что так день и пройдет. Что всего за один сучий день он так обосрётся. Все остальные он, конечно, уповал на ласку случайного доброхода, параллельно пытался готовиться к Дядам, вчитываться в отцовские секреты. Едва он что из них понимал, когда их был целый достаток. Теперь он вообще ничего не узнает. — Так и не поговорю с ним, не спрошу, на что он… Медальона нет, кинжала нет, обряда тоже — нет. Но знаешь что, дружок? «Дружок» махнул хвостом. Ворожей не обратил на его нахальство внимания. Он ведь не смотрел на круп. Он вообще глаз не раскрывал. Страшно ему было их открыть и увидеть пепелище вместо дома. — На самом деле никто бы не согласился мне помочь с Дядами этими… Что мычишь? Думаешь, я не пытался? А вот, выходит, не одарён я достаточно, чтобы самому по себе духов из могилы поднимать. Тут люди нужны. Целая дюжина. К отцу-то ходили очередями, проходу в доме не было с утра до ночи. Так верили, сука… Они к нему и за мазью, и на обряд, и под нож. Бык уже не просто замычал, а взревел, когда ощутил боль от плотно сжатых пальцев на его шкуре. Ворожей дернулся, но выдохнул, в сожалении погладив быка по больному месту. Он много о чем сожалеет сейчас. Сам в это не верит… Он же всё переносить старался так, словно ничего его не касается. Но как не посмотри — любая мелочь его волнует до тряски в руках. — Прости, прости, дружок. Не серчай… Не хотел делать тебе больно, правда. Животное, не способное ответить ему словом, дернула предвзято ухом. Но простило. Конечно же простило. Всегда простит. Это ведь животное. Не человек, не эльф, не кто либо ещё, способный лишь одним словом пригвоздить к земле… — Прав он был, знаешь… — хмыкнул, пошутил. Только шутка горчила. — Чародей этот. Ненавидят меня, а в лицо сказать боятся. Ему, похоже, тоже не рады, раз ни разу в деревню ногой не ступил, — он притих. Слышал, как недалеко закудахтали курочки у кого-то за загоном. Скоро запоют третьи петухи. Солнце будет светить ему в спину, пока он продолжит натирать быку бока. И в этот раз Чародей не вернется. — Умник. Секреты отца будут ему всяко важнее. Стоило признать, что я ему не ровня. Ну что ж… Теперь у него есть всё. Пусть он и не шпион, как плакался. Ему же лучше. Применит с пользой. Он-то уж сможет… Ворожей перестал ощущать под щекой и руками теплую тушу, потому как опостылело быку выслушивать его боли. Он, наконец-то, посмотрел на того, в чьё плечо плакался. Попутно, будто стыдясь взгляда хоть бы и зверья, плечом вытер предательскую слезу. Бык жевал траву, слюна капала с уголков рта длинными, густыми каплями. Он стоял на дороге, которая вела в разные направления, в зависимости от того, куда повернешь голову. Глянешь туда, откуда встает солнце, на восток, а там деревня, из которой только начинали доноситься ароматы дыма и опорожнившейся скотины. Все потихоньку просыпались. Но первых лучей пока не видать, петухов не слыхать… Что, если глянуть на запад? На западе растянувшийся смертоносный лес. Никто не желал жить так близко к лесу, а Ворожею, в силу «профессии» это было только на руку. Жаль, всегда оттуда приходить какая-то срань. В лес этой ночью убежал Чародей. Поначалу он думал, что тот пропал без следа. Даже не собирался догадываться, правдивы ли его предположения. Оказалось, что нет. На сырой земле простирались глубокие, беспорядочные следы. Те вели его цепких взор в лесную пучину. Убегали явно в спешке, боясь, что заметят. Ох, если б Ворожей только его заметил, что бы он с ним сделал… А что бы он сделал? Бык наблюдал за потоком его мыслей, будто знал, о чём он размышлял. Встал не поперек дороги, а на манер дорожного знака. Зад его упёрся в сторону деревенской арки. Рога, наоборот, указывали в путь лесных лабиринтов. Ничего не говорил. Только пожевывал травку. Ждал, что Ворожей решится сделать на этот раз. Ворожей… улыбнулся. На щеках выступили маленькие ямочки. — Ты, дружок, извиняй, но это же зверство какое-то… Думаешь, он меня там ждёт? А даже если и так, то он разве что подпалит меня, как хату мою. И больше никто не почешет у тебя за ушком. Сечёшь? Бык молчал. Не сдвинулся с места. — Предлагаешь меньшее зло, малыш? Выбор между молотом и наковальней? А воля сделает любой из них правильным… Рёв, не терпящий ребячества и отлагательств, заставил его заткнуться. Что-то его понесло. Он даже себя на секунду не узнал! Чтобы так цитатами разбрасываться! Аж хотелось приложить в шоке ладонь к груди, прямо на сердце. Но не мог, не девица же он чахоточная, чтобы изображать припадочные обмороки и сердечные приступы. Да, не девица… Он Ворожей. Единственный, у кого при себе были секреты на древнем эльфийском письме. Один на свете такой, кто знал ведьмачьи рецепты по заветам отца. Да и отец у него был исключительный. Как Чародей, ушедший с его кинжалом в лесную темень. Только отец его был чуть-чуть лучше. Во всём. Ворожей отмерил собственной стопой след на земле. Его размер был чуть более громоздким. Косолапый. — Ну что ж… Было бы глупостью променять искусное оружие на тесаки ребят Филина, а? Не топором же мне вскрывать тела. Поврежу органы, пациента покрошу на части. Не годится, — Ворожей почесал свой затылок, оглядываясь на быка. Бык разрыхлил передним копытом землю. Ему явно было невтерпеж. Волнения в животном больше, чем в том, кто собирался с силами духа. — За заляпанный фартук в Университете студентов бьют палкой. До сих пор горб мучает. Шутки у него всегда выходили из рук вон плохо. Он даже для виду потянул свой самый настоящий горб у левого плеча, мол, не соврёт, калекой его сделали еще до того, как попал на фронт. Быку, в общем-то, на его увечья было всё равно. — Но скажи вот ещё что напоследок… Скучать-то по мне станут? Бык моргнул. Медленно, сурово. Ворожей кивнул, соглашаясь. Он с ним полностью солидарен! Тогда в путь! Туда, где его не ждут. Ворожей пошёл по следам, спутанным и в разной степени глубоким. Некоторые закрепляли за собой мёртвую петлю. Потеряться не составило бы и труда. Но он найдет выход из ситуации. Всё-таки, начали петь потихоньку третьи петухи. Когда он прошёл над аркой из веток деревьев, словно они сами, ожившие и предельно дружелюбные приглашали его в свой лес. Жаль, что никто не дал ему доброго напутствия, как бывает в ситуациях чрезвычайной опасности. Хоть над шуткой посмеялись, с опозданием, но посмеялись! То был не бык и даже не петухи. Всего-то ворон, прыгающий по веткам арки, нагибающийся всем тельцем, дабы увидеть, куда ранний путник держал свой путь.