Самое страшное проклятие

Утренняя прохлада срывается с губ паром. Бодрит, но Сатору всё равно широко зевает, выходя на террасу. Он ещё не проснулся толком, а Сугуру, как всегда отвратительно бодрый, уже ждёт. Сидит на одном из лежаков с книгой и пялится насмешливо. Солнце светит так ярко, что Сатору думает вернуться за повязкой, но... лень. С утра — очень лень. — Доброе утро, — говорит Сугуру и умудряется даже это сделать с издёвкой. — Доброе утро-о-оу, — Сатору снова зевает. — Как насчёт сегодня поработать плотнее? — Надоело бить меня, решил пообниматься? — Конечно. Соскучился по тесным потным мужским объятиям, — ехидничает Сугуру, откладывая книгу и поднимаясь. С обложки бестолково пялится овца. — Ну как отказать в таком лучшему другу? — Зевая, Сатору стягивает футболку и остаётся в одних штанах. Он и правда не против. Захваты без нормального партнёра нормально не потренируешь, да и Сатору совершенно неприлично хочет трогать лучшего друга. Просто чтобы убедиться, что он рядом, конечно же. Совсем не потому, что у него... Кхм. В любом случае, спарринг был отличным оправданием ещё в техникуме. Сугуру тоже раздевается, и Сатору успевает заметить металлический блеск у него на груди. А когда друг отворачивается, чтобы оставить одежду на лежаке, мозг вообще улетает выше токийского смога. Потому что со спины Сугуру скалится огромный чернильный дракон. — Ну что, ты готов? Или спишь на ходу? — Сугуру оборачивается. Огромный шрам пересекает всю грудь: крест-накрест, от ключиц до нижнего края рёбер. А в сосках — простые штанги с металлическими шариками. В голове не остаётся ни одной мысли про тренировку. — Погоди. Сатору заворожённо подходит почти вплотную. И без спроса касается драконьего хвоста на плече. — Ты что, татуировок никогда не видел? — насмешничает Сугуру, но руку не отталкивает, позволяя изучать чешуйчатые завитки. — На тебе? Нет. — Это, конечно, звучит очень тупо, но... Но. Вся голова занята увиденным и теплом чужой кожи. Сатору ведёт пальцами по телу дракона и, следуя за ним, заходит за спину. Рассматривает теперь не торопясь. Гибкое змеиное тело извивается причудливыми кольцами, путается в облаках и цветах лотоса. Когтистые лапы угрожающе топорщат когти, а одна сжимает жемчужину, так похожую на сферу с проклятием. Чёрные линии выплёскиваются на плечи почти до середины: облаками справа, и кольцами хвоста слева. И древний зверь живёт на спине Сугуру. Дышит и извивается при каждом движении. Сатору заворожённо скользит пальцами от хвоста до головы. И только наткнувшись на нарисованные клыки, отмирает: — Могущество, свобода и совершенствование? Ты... — голос звучит палевно-хрипло, и Сатору сглатывает. — ...действительно заморочился по традициям. Чёртовы линии хочется проследить совсем не глазами и даже не пальцами. Хочется коснуться их губами, языком... Хочется поцеловать этого кошмарно очешуительного дракона в клыкастую пасть, потому что он слишком похож на своего хозяина. Хочется... Сатору откровенно залипает на движения татуировки, хотя никогда не замечал за собой интереса к рисункам на чужом теле. Зато замечал интерес к Сугуру. — Вроде того, — хмыкает Гето и ведёт плечами: пальцы у Сатору тёплые, но осторожные прикосновения всё равно отзываются щекотными мурашками по всему телу. Чернильный дракон вторит этому движению, извиваясь в клубящихся облаках. — Нравится? — Да, — совершенно искренне отвечает Сатору, не ведясь на издевательский тон. И зачем-то устраивает ладонь чуть выше правой лопатки — прямо на жемчужине-проклятии. — А ты что, ждал шуток про уголовников? Внутреннее чувство опасности буквально орёт, требуя прекратить. Вместо этого Сатору почти подаётся навстречу, но останавливает себя в последний момент. — Про якудза и мафию, — фыркает Сугуру и оборачивается через плечо. — А это не одно и то же? Сатору сам не понимает, как его рука оказалась на загривке Сугуру — и дракона — и почему пальцы теперь поглаживают там, изредка поднимаясь по шее. Это опасно, но так приятно, что Годжо ничего с собой не может поделать. — Не все уголовники — якудза. И не все якудза — уголовники. И далеко не у всех есть право носить дракона, — авторитетно заявляет Сугуру и делает вид, что не замечает нахальности прикосновений. — Ты же знаешь значение. — Ага. Только у самых занудных. Но я знаю, что твоё значение древне́е. Тебе очень подходит. — Я знаю, — Сугуру ухмыляется и движением плеч всё-таки сбрасывает руку Сатору. Разворачивается всем телом и трёт шею. Смущается? Ха, если бы. — Полагаю, ты успел рассмотреть её всю и, может быть, мы вернёмся к спаррингу? Или ты слишком потрясён? Сатору выдыхает, пытаясь избавиться от оцепенения. Это было опасно. Это было очень опасно: в голове ещё зудит отголосок идеи прижаться грудью к спине и пошутить что-нибудь идиотское. Точно. Что-нибудь идиотское. Сатору начинает с дурацкой улыбки. И тычет пальцем в пирсинг: показывает, но не касается. И так слишком интимно. — А это зачем? Шокировать допущенных к телу господина Гето последователей? — Подростковый бунт, — ухмыляется Сугуру и ехидно добавляет: — И шокировать тоже. Добавляет интересных ощущений в постели. — Ну во-о-от... — тянет Сатору, изображая разочарование. И опускает, наконец, руку. В голове — пожар чёртовых образов, которые крутились в мыслях и так, но теперь... — А я ждал историй про служение, обряды и девственниц. — Не люблю девственниц. Они скучные, — фыркает Гето и без предупреждения перетекает в боевую стойку, нанося пробный удар в корпус. Это глупо. Чертовски глупо, учитывая, что все техники до сих пор работают совсем не на минимуме. Сатору уходит в сторону за долю мгновения до удара и перехватывает чужую руку. Чувствует, как сопротивляется Бесконечность — делает мысленную пометку подумать потом, — и вырубает вообще всё. Этой секунды хватает, чтобы снова оказаться у Сугуру за спиной, выкрутив ему руку. — Хотел сказать, что повод для пирсинга у тебя скучный. Но нет. Я много раз видел эти «интересные ощущения» со стороны. — Уж прости, не оправдал ожиданий. В следующий раз обязательно учту, — сарказмирует Сугуру, и в его голосе слышится злость. Не боевой азарт и не предвкушение хорошей драки, а именно злость. ...чего? И Сугуру бьёт затылком. Одновременно с этим выворачивается из захвата самым подлым способом. И больше не распыляется на ленивый трёп, кажется, вознамерившись всерьёз извалять Сатору по полу террасы. Не то, чтобы Годжо против — он цепляется за повод отвлечься, хотя вместо адреналина кровь разгоняет нечто другое. Он огребает, пытается провести подсечку, снова огребает... Проигрывает так позорно, что меньше чем через минуту оказывается на полу, придавленный чужим телом. Сугуру укладывает его лицом вниз, как первокурсника. Выкручивает руки так, что даже через боль дёрнуться не удаётся, и победно остаётся сверху. Сатору делает то единственное, что может: поворачивает голову. Тут же понимает, что это ошибка. Два дыхания смешиваются, кожа соприкасается с кожей, металл чужой пирсы почти щекочет, бёдра давят на задницу... Сатору понимает, что у него, блять, проблема. Очень большая, сука, проблема: если он полежит так ещё немного, на только-только склеившейся дружбе можно будет поставить солидный такой крест. Размером с радужного дракона. Позволив этому испугу появиться на лице, Сатору лихорадочно ищет отмазку. И совершенно честно выдыхает: — Ой, блять. — Следом долетает подходящая идея, и совершенно искреннее начало продолжается почти враньём. Это неправильно, но у Сатору есть всё больше крепнущее оправдание. — Я забыл совсем! Я обещал сегодня явиться пораньше! Масамичи меня прибьёт! Отпусти! Сугуру фыркает. Как-то особенно больно докручивает захват и только после невольного стона отпускает. Поднимается первым и смотрит сверху вниз. Его проклятая энергия всё ещё полыхает слишком ярко, а во взгляде нет ничего дружеского, но руку он всё равно протягивает, предлагая помощь. Вот только Сатору, чёрт, не то что принять её не может — даже просто перевернуться грозит палевом. Такой — злой и агрессивный — Сугуру вызывает всё меньше дружеских чувств. — Вставать собираешься? Ты вроде опаздывал только что. — Собираюсь, но сразу в душ. Завтракать не буду. Не скучай! И Сатору телепортируется сразу в ванную. Позорно сбегает, минуя любые опасности, и бьётся лбом о стену, понимая, что не успеет ни-хре-на из того, чем стоило бы заняться сейчас. Времени из-за дурацкой легенды всего пара минут, а гарантий, что Сугуру не заявится в душ, вообще никаких. Поэтому Сатору старательно представляет Утахимэ в старушачьем нижнем белье и лезет под ледяную воду. Выскакивает из-под неё почти с воплем, но зато успокоившись. И ещё через пять минут ретируется за двери квартиры, радуясь, что пронесло. Чёртов Сугуру. Чёртова татуировка. Чертово... Так, стоп. Никаких Сугуру. Нет. Утахимэ. Да, точно. И работа. Работа-работа-работа-работа-а-а-а... *** Стоит хлопнуть входной двери, как Сугуру чувствует облегчение. Без Сатору в квартире будто становится легче дышать, а извечная паранойя затихает под рёбрами вязкой пустотой, не подстёгиваемая ощущением пронизывающего взгляда. Без Сатору в квартире безопасно, как бы это ни звучало. Сугуру растирает лицо, забирает с шезлонга книгу и кофту. Относит их в гостиную и бросает на диване, направляясь в душ. Спарринг, несмотря на стремительную, но абсолютно не принесшую удовлетворения победу, вышел напряжённым. И это напряжение требует совсем иного выхода. Настроив воду и окончательно раздевшись, Сугуру шагает под душ и задвигает за собой дверцу кабины. Упирается ладонью в холодный кафель и обхватывает пальцами член у основания. Скользит по всей длине раз, другой. Фантазировать о Сатору получается плохо. Но хриплый стон, тяжёлое дыхание и «ой, блять» на выдохе — так, словно следом должно было прозвучать стонущее: «да-а-а», — отлично подстёгивает мысли в нужном направлении. Сугуру прикрывает глаза и двигает рукой в медленном ленивом темпе, представляя — вспоминая — упругий жар тела под собой. Округлую задницу, не скрытую спортивками. Белую бархатисто-нежную кожу... Хриплый стон срывается сам собой. Фантазия теряет чёткость, размывается смутными образами, а возбуждение остро простреливает от кончиков пальцев до самого затылка. Сугуру стискивает зубы и проворачивает запястье, накрыв головку ладонью. И ещё раз. Снова скользит пальцами по всей длине, невольно ускоряясь. От желания буквально трясёт — крупная дрожь волной прокатывается по телу и оседает где-то глубоко внутри жаром. — Бл-ля. Обычно, сбрасывая напряжение в душе, Сугуру представлял, как жёстко втрахивает кого-то безликого в простыни до полного изнеможения. До заходящегося пульса, до сбитого дыхания. Представлял тугую задницу, влажные звуки соприкосновения тел... Сейчас представляется запах Сатору. Его улыбающиеся губы, смеющиеся глаза и боевой азарт драки. Представляются длинные пальцы, путающиеся в волосах, скользящие по спине — по линиям чернильного дракона — и шее. Представляется всё что угодно и ничего конкретного. И это заводит гораздо сильнее, чем скучный порнушный образ бездуховной ебли. Настолько, что Сугуру почти не замечает, как срывается в торопливо-жёсткий темп, буквально трахая собственный кулак. Быстро, резко: так, чтобы... Оргазм накрывает внезапной вспышкой Фиолетового, разметав остатки связных мыслей белёсыми каплями по тёмному кафелю. Сугуру стонет, ещё несколько раз по инерции двигает рукой, выдыхает и упирается пылающим лбом в стену. Пиздец. Это полный пиздец. И Сугуру совершенно точно не собирается ничего с этим делать.