Самое страшное проклятие

Сатору и сам не помнит, сколько у него дома комнат. Забывает периодически, вспоминает — в половину всё равно почти никогда не заходит. И вот, одним февральским утром его осеняет. У него дома есть тренажёрка, благополучно забытая ещё в начале декабря. Прекрасно. Можно не морозить больше задницу на улице — надоело. Тем утром Сатору игнорирует террасу, на которую ещё не успел заявиться Сугуру. Забывает даже, что собирался получить реванш за вчерашнее поражение. Выровнять счёт до своего преимущества хотя бы в одно очко. Тренажёрный зал — комната — встречает запустением, но чистотой: горничная, как всегда, позаботилась. — Сугуру, я сегодня здесь! — высунувшись в коридор, Сатору орёт во всё горло и начинает разминаться. — Что, пол на террасе слишком холодный для твоей нежной задницы? Или ты решил, что валять тебя по татами мне будет удобнее? — ехидничает Сугуру, привалившись к косяку. — Да надоело просто. Сугуру потягивается и проходит вглубь тренажёрного зала, оглядываясь по сторонам. Хмыкает, оценив оснащение — как будто до сих пор ни разу тут не был, что наверняка ни разу не правда. И останавливается возле деревянного манекена. Обходит его по кругу, касаясь пальцами «рук» болванчика, и снова хмыкает. Скидывает футболку прямо на ближайший тренажёр, и тоже начинает разминку. Лениво, видимо больше по привычке, чем по необходимости. Слишком свободные спортивные штаны скрывают практически всё интересное, но Сатору всё равно залипает. Не проснувшись до конца, почти забывает сделать вид, что занимается. Вспоминает, хочет заняться железом, но... Закончив с растяжкой, Сугуру встаёт напротив манекена. Занимает боевую стойку, коротко кланяется — кланяется?! — и начинает работу. Он двигается с невероятной скоростью, нанося жёсткие резкие удары по «рукам» манекена. Ладонь, предплечье, локоть, ладонь. Классический комплекс из ста шестнадцати движений. Классика шаолиньской школы. Как в техникуме. Сатору понятия не имеет, нахрена это столько лет помнит. И вообще, у Сатору своя тренировка — на нормальных современных тренажёрах, ага. *** Вверх-вниз. Вверх-вниз. Сатору лежит и работает с ногами — чуть не сбивается с ритма, потому что не может не отвлекаться. Вернее даже, позорно пялится на то, как Сугуру без остановки лупит деревянный манекен, нанося быстрые удары уже не только руками, но и ногами. А ещё Годжо бесстыдно пользуется тем, что друг повернулся спиной. На этой самой спине движется и изгибается чернильный дракон — будто живой. Татуировка занимает всё место от плечей до поясницы, утекает под резинку штанов — и Сатору рассматривает детали: плывущие облака, крупные цветы лотоса и причудливая драконья жемчужина в когтистой лапе. Любуется бликами на блестящей от пота коже, игрой мышц под ней. Ужасно хочет прикоснуться руками, а ещё лучше губами — собрать соль, добраться до вкуса кожи, сожрать. Он уже видел татуировку — и куда ближе, и даже потрогал, но... не разглядывал её так. Да вообще почти забыл, увлечённый другими вещами — не хотел давать себе повода. И вот пожалуйста. Сугуру не бьёт ему морду, но делает больно иначе. Вставая с тренажёра и потягиваясь, Сатору ловит через зеркало тёмный нечитаемый взгляд. Сугуру что-то заметил? Вот чёрт. Ладно, не первый раз и не последний. Годжо отворачивается, будто ничего не случилось — переходит на другой тренажёр. Теперь руки. И отражение Сугуру в зеркальной стене. *** Сатору лежит на кушетке тренажёра, и искусственная кожа нещадно липнет к голой спине. Это почти больно — всё острее с каждым толчком. Плевать. Сугуру нависает, закрывает собой яркие лампочки на потолке — входит неторопливо и так глубоко, что Сатору чувствует его член всем собой. Чувствует вес чужого тела, его силу, пока спящую, но совсем скоро... Сатору приподнимается, меняя угол проникновения — и провокативно стонет у самого уха, прикусывает шею, изгиб, кромку плеча... Сугуру рычит и наказывает его охуительно резким толчком. В зеркальной стене отражается чернильный дракон. — Ещё, — бесстыдно просит Сатору и впивается пальцами в широкие плечи. Смотрит, как под ними прогибается, ещё больше оживая, татуировка. Чуть не скулит, когда Сугуру повторяет манёвр. В такой позе это почти нереально, но когда что-то для них было нереальным? Мысли исчезают одна за другой. Сатору впивается ногтями в изгибы дракона — как же охеренно смотрятся его бледные руки на чёрно-бронзовой спине. Сатору цепляется за мягкое драконье подбрюшье, сползает до невъебенно шикарной задницы, сжимает её и почти успевает насладиться этим видом, но... Терпение Сугуру, пусть и огромное, не безгранично. Ему неудобно ни в этой позе, ни на чёртовом тренажёре. Ему неудобно трахать Сатору, и только поэтому тот не сопротивляется, оказавшись на полу. Раздвигает ноги, приподнимаясь призывно — нахально читерит, с помощью Синего играя с пирсингом в сосках. Сугуру рычит, прижимает к полу и снова входит — глубоко и до бесконечности сильно. И ещё. И ещё. Теперь — быстро и резко, так, что никто другой бы эту скорость не выдержал. Сатору выдерживает. Захлёбывается стонами, расцарапывает спину — уязвимые и защищённые места татуированного дракона. Почти кричит, когда Сугуру впивается зубами в его шею... Вместо этого чувствует, как чья-то рука трясёт за плечо. Её не должно быть здесь. Эта мысль проносится электрическим импульсом. Ударом тока сносит обрывки образов — и Сатору резко садится в кровати, перехватив чужую руку своей. ...чёрт. В спальне темно, и это именно спальня, а не тренажёрка. И Сугуру не голый, а вполне одетый, сидит на кровати, а не пытается вытрахать из Сатору вообще всё. И смотрит нечитаемым взглядом. Сатору медленно выпускает его запястье. И радуется, что не скинул с себя одеяло, и оно прикрывает стояк. Жалко, не может прикрыть сбитое дыхание и взмокшие волосы. — Ты стонал. — Тон у Сугуру тоже нечитаемый. Может быть, самую малость обеспокоенный. — Я стонал. — Ну, а что ещё прикажете отвечать? — Кошмары? — Если Сугуру и понял что-то, то решил не комментировать, оставив Сатору остатки достоинства. Впрочем, очень хочется верить, что ничего он не понял. Так же, как не понимал в техникуме. Сатору машинально зарывается пальцами в волосы, и воздух холодит голову. — Угу. Типа того. — Сочувствую. — Лицо Сугуру не выражает ничего, кроме абсолютного непоколебимого спокойствия. Только тонкая морщинка меж бровей выдаёт тень беспокойства. — Я помешал? — Нет, конечно, — Сугуру фыркает. — Я просто подумал, что досматривать кошмары обычно никому не хочется. Поэтому и разбудил. Если бы это были кошмары... — Спасибо. — Возбуждение, наконец, отступает, и Сатору улыбается больше от этого. И падает обратно на подушки. — Полежишь со мной? Раз уж пришёл. — Может, тебе ещё и сказку рассказать? — Сугуру ухмыляется и пихает в бок. — Двигайся давай, звезда. От эротических образов не остаётся ни следа. Довольно лыбясь, Сатору двигается с центра кровати, но одеяло предусмотрительно не приподнимает. Мало ли. — Расскажи! Сугуру вытягивается на освободившемся краю во весь рост, подгребает к себе вторую подушку и, подмяв её под себя, смотрит как-то очень задумчиво. Сатору поворачивается к нему лицом и заворачивается в одеяло. — И какую же сказку ты хочешь? — Бумбуку-тягама. — Вот ты чай не любишь, а сказку про чайный котелок выбрал. Странный ты, Сатору, — фыркает Сугуру и переворачивается на спину, заложив руки за голову. — Она про друзей, а не про котелок! — Сатору изображает обиду и показывает язык. — Дурак! — Будешь ржать — не буду рассказывать, — Сугуру строго хмурится и грозит пальцем куда-то в сторону Сатору, но даже не поворачивается. — Не буду. Сатору бодает макушкой бок друга и закрывает глаза. Вот так лежать вместе можно было бы и без сказок: спокойно, тепло, хорошо. — Жил на свете старик. И очень он любил чай пить... — тихий голос Сугуру течёт размеренно, мягко — действительно убаюкивает. И Сатору уплывает в сон вслед за его звучанием. Не слышит конца сказки — и не видит как Сугуру, едва касаясь, отводит с его лица растрепавшиеся волосы. И тихо выходит из спальни.