Самое страшное проклятие

Начало-середина января 2018 г.

Огромная квартира никогда не казалась пустой. Просторной, тихой, слишком дорогой — но не пустой. Сатору никогда не чувствовал себя в ней одиноко — наоборот. Высокие потолки, высокие окна, головокружительно высокий этаж — здесь дышалось свободнее. Не было людей — и проклятой энергии тоже. Почти. Сугуру, будь он здесь, наверняка бы оценил. И пошутил что-нибудь про принцессу в самой высокой башне. Но Сугуру не был здесь никогда — и никогда больше не будет. Призрачная надежда однажды показать ему с террасы небо над Токио испарилась, исчезла, и вместе с ней пропало спокойствие, которое Сатору находил в одиночестве. Теперь огромная квартира кажется Сатору не только пустой, но и жуткой. Он понимает это, вернувшись домой через две недели после... Впервые задумывается о том, чтобы пентхаус продать и переехать куда-то поближе к техникуму, чтобы было не так... Проходит ещё неделя, и что-то действительно становится не так. Придя как-то раз, Сатору долго стоит в коридоре, напряжённо прислушиваясь к подозрительной тишине пустого пентхауса, вглядывается в пустоту, вызолоченную солнечным светом. И ничего не находит. Кроме тревожного ощущения чьего-то присутствия, холодком сжимающего что-то внутри. Борясь с неуместным страхом (тебе двадцать восемь, Сатору, камон), Годжо не зажигает свет, когда на город опускаются сумерки. Обходится вечным сиянием Токио и шестью глазами. Спит беспокойно — тревожно вскидывается несколько раз за ночь, заметив колебание воздуха или заслышав шорох. И снова ничего не находит. Шесть глаз утверждают, что ни на двух этажах пентхауса, ни этажом ниже, ни на крыше нет никого. Это повторяется на следующую ночь, и ещё, и ещё... На пятую Сатору почти отключает все техники, лежит неподвижно и дышит мерно и ровно — притворяется спящим. Когда за окном еле-еле брезжит рассвет, Годжо пытается от усталости провалиться в сон — и, наконец, отчётливо слышит. Возле кухни тихо-тихо скрипит ламинатная доска, которую давно стоило бы заменить. Полузабытый страх липким потом растекается по спине. Что-то подсказывает: если использовать сейчас шесть глаз на полную, наваждение снова распадётся. И Сатору открывает их совсем чуть-чуть, чтобы движение проклятой энергии было неощутимо. Успевает заметить тёмную тень — и ничего больше. Что-то — или кто-то — исчезает почти сразу же. Чёрт. Сатору, не опасаясь больше, активирует технику во всю мощь — и снова не обнаруживает ничего. Даже проклятая энергия будто колеблется только из-за него самого... но пахнет почему-то очень знакомо. На грани самообмана, еле уловимо напоминает о Сугуру. ...что? Сердце грохочет в груди праздничным тайко. Сатору вскакивает, несётся до кухни — обычными глазами видит, что всё как обычно. Ничего не изменилось. Никаких полуночных гостей. Никакого Сугуру. ...а что, если? «Как думаешь, смогут ли мои глаза увидеть призраков, если они действительно есть?», — набирает Сатору раньше, чем успевает подумать. Тупо глядит на отправленное сообщение, чертыхается. Утром у Сёко наверняка будет много вопросов, но... Она ведь ждала чего-то такого? Иначе зачем все три недели участливо спрашивала, всё ли с Сатору в порядке? Сатору отвечал, что в порядке, но... Или с ним, или с этим чёртовым миром что-то определённо не так. ***

Начало января 2018 г.

Что-то не так. Сугуру чувствует это, когда приходит в себя в незнакомой квартире. Стерильно-идеальная, словно воплотившийся кадр из модного каталога, она не похожа ни на одну из виденных ранее. Она даже не выглядит жилой: если бы не забытая на подлокотнике дизайнерского кресла кружка с недопитым — уже подёрнувшимся плесенью — кофе и чёрная футболка на дорогущем диване. Что-то совершенно точно не так. Сугуру чувствует это, но никак не может понять, что именно. И вспомнить, как оказался в этой квартире, он тоже не может. Память хранит гробовое молчание, воскрешая только смутные образы и невнятные обрывки воспоминаний. И почему-то в каждом из них — Сатору. Глаза Сатору, сияющие Бесконечностью. Спина Сатору, болезненно прямая и напряжённая. Губы Сатору, сжатые в бескровную линию... Сатору. Сатору. Сатору. Что-то не так. Сугуру устало трёт висок... Думает, что трёт висок, но ничего не ощущает. Ни собственных рук, ни головы. Вслед за этим осознанием приходит ещё одно: странная головокружительная лёгкость в теле — следствие того, что самого тела тоже нет. Только призрачный силуэт дрожит в воздухе, сливаясь с витающей в солнечных лучах пылью и следами проклятой энергии. Это почти смешно. И вместе с тем — неожиданно страшно. В голове — в сознании? — всплывают дурацкие истории о призраках и неупокоенных душах и прочая европейская чушь. Мысли хаотично сменяют друг друга, путаются, мешаются — топят в сгустившейся темноте незнакомую квартиру, панорамные окна и золотое небо Токио. И в этой темноте Сугуру отчётливо осознаёт себя. Воспоминания сменяются, словно слайды в неумелой презентации. Наслаиваются, смешиваются, путаются. Но самое главное проступает сквозь этот хаос отчётливо и ясно. Холодный камень брусчатки. Ломающая всё тело боль в том месте, где раньше была правая рука. Горячая кровь, пропитывающая ткань кимоно. И небесные глаза Сатору. Очень печальные глаза цвета бесконечности. «__ ______ ___». «Лучше бы ты меня проклял». Это почти смешно. И вместе с тем — неожиданно страшно. Непревзойдённый Годжо Сатору действительно его проклял. Не абы как, а очень в стиле Великого Годжо. Связал крепче, чем любые запирающие талисманы. Запер в самой надёжной тюрьме. В самом себе. «Идиот», — с болезненной нежностью думает Сугуру и усилием воли выплывает из поглотившей его темноты. По ощущениям прошло не больше пары минут, а в реальности... скорее всего, не меньше нескольких дней. Может быть, больше. И Гето совсем не уверен, что это «больше» измеряется только днями. Теперь вместо утопленного в солнечном золоте каталожного кадра незнакомая квартира кажется дорогой декорацией к фильму ужасов. Освещённая только яркими огнями ночного Токио, она проступает из полумрака смазанными очертаниями дизайнерской мебели. Огромные провалы панорамных окон пустыми глазницами зияют в неоновую бездну далёких улиц. Квартира кажется ещё более глянцево-нереальной. До стерильности пустой и заброшенной, но теперь Сугуру смотрит совсем иначе. Внимательнее. Замечает вещи, которых до этого не было. Ключи с покемоном на брелке, брошенные на кухонной стойке. Телефон, забытый возле холодильника. Пустую банку из-под приторно-сладкой газировки на подлокотнике кресла вместо кофейной чашки. Форменный пиджак, брошенный на диване в гостиной. Замечает Сатору. Спящего на том же диване. — Сатору, — пробует произнести Сугуру, но вместо голоса слышится только едва уловимый шелест. Но и его хватает, чтобы Великий Годжо настороженно подскочил, озираясь сияющими безднами всех шести глаз. Сугуру замирает, чувствуя этот пронизывающий взгляд на себе. Готовится услышать что-нибудь вроде: «А, это ты». Но удивлённо понимает, что Сатору совершенно его не видит — ищущий взгляд тревожно мечется по всей квартире, наверняка сканируя пространство на атомном уровне вплоть до внутренних перекрытий. И, не найдя ничего, гаснет. Сатору вновь ложится. Проваливается в поверхностный чуткий сон... и снова просыпается, стоит Сугуру проплыть возле него. Не реагирует, пока Гето остаётся бесформенным сгустком энергии, и это значит, что шесть глаз здесь бессильны. И Сугуру решает воспользоваться этим. Вблизи рассмотреть такого незнакомого теперь человека. И придумать, наконец, что с этим всем делать. *** Годжо Сатору, похоже, не испытывает больше эмоций. Окончательно разучился. Этот вывод Сугуру делает, наблюдая за бывшим другом всего несколько дней. Сатору возвращается поздно, ужинает, долго пялится в монитор и вырубается ровно на три часа. Встаёт затемно, механически тренируется на террасе, не замечая ни холода, ни Сугуру. И уходит. Всегда в одно и то же время. Гето даже рад этому. Когда Сатору нет дома, он может свободно исследовать пространство и собственные силы. В квартире Великого Годжо Сатору нет вообще ничего интересного — ни лишних фотографий, ни потайных дверей, ни чего-то, компрометирующего «идеального» Годжо. До тошноты скучная, безликая и совершенно искусственная квартира. Единственный её плюс — для Гето, разумеется, — в большом количестве свободного пространства. Именно то, что нужно свежесформировавшемуся проклятию для комфортного изучения новых возможностей. И собственной техники, эволюционировавшей вместе с носителем. Начинает Сугуру с самого сложного: учится изменять форму своего тела и переходить из бесплотного сгустка разумной энергии к вполне материальному состоянию. И, совмещая приятное с полезным, оставляет незаметные на первый взгляд следы своего присутствия. Переставляет чашки, перекладывает отчёты, включает телевизор. Ведёт себя, как начинающий полтергейст, испытывая границы возможностей и то, как далеко он сможет зайти, оставшись невидимым для шести божественных глаз. Впрочем, его присутствия пока не замечают даже обычные. *** Годжо Сатору не испытывает эмоций, когда смотрит кино. Глядит на гигантский телевизор так, будто видит вместо него голую стену. Ровно полчаса перед сном. Годжо Сатору нажимает на пару кнопок, и на следующий день в его глянцево-каталожную квартиру приходит убираться женщина. «Обезьяна», — мысленно поправляет себя Сугуру. Она превращает дом в стерильно-пустой и уходит до того, как хозяин вернётся. Годжо Сатору делает короткий звонок, и в его отвратительно дорогую квартиру приносят еду. Тоже красивую, дорогую, наверняка очень вкусную — Сатору жуёт её, как картон. И возвращается к работе: разбирает отчёты до поздней ночи, проверяет контрольные, пишет учебные планы, отвечает на... Сугуру скучно даже наблюдать за этим существованием. Слишком однообразно и монотонно, слишком уныло и бессмысленно. Слишком не похоже на того Годжо Сатору, которого он когда-то знал. «Впрочем, в этом нет ничего удивительного», — думает Гето, устроившись на спинке дизайнерского дивана и буравя сгорбленную спину бывшего друга мрачным взглядом. Изучая его, словно энтомолог — редкую бабочку, ещё не пришпиленную заготовленной булавкой. У этого Годжо Сатору на рабочем столе — очередная штампованная красотка, а паролем от компьютера — дата. Сугуру достаточно всего раз заглянуть через плечо, чтобы узнать её: день, когда они расстались десять лет назад. Однажды, машинально набирая её, Сатору вдруг останавливается на середине. Смотрит на собственные пальцы, замершие над клавишами. И вбивает пароль до конца. Тут же лезет в настройки системы, меняет... Сугуру закатывает глаза, даже со своего места отлично видя новый пароль. Одна дата лучше другой. День, когда умерла Аманай. Сугуру подходит ближе, на мгновение проявляясь и намеренно топая — чуть слышно скрипя второй во всей квартире плохо закреплённой доской. Сатору дёргается, оборачивается — шесть глаз полыхают космической синевой, — но Гето уже растворился в шлейфе его проклятой энергии. Ещё несколько секунд Сатору сканирует пространство — и возвращается к делам. Сугуру пристально вглядывается в лицо бывшего друга. Ищет отличия, сравнивая со своими воспоминаниями. Находит кое-что, что у этого незнакомого Годжо Сатору осталось от прежнего: глупая тяга к драматичным жестам. Но только вот... Годжо Сатору сейчас поставил на пароль один из худших дней своей жизни, а его лицо не выражает вообще ни-че-го. Это отвратительно, это странно и раздражающе мерзко — видеть, как бывший лучший друг превратился в то, чем его всегда пытались сделать. Идеальное оружие. Великий Годжо Сатору. Никаких лишних эмоций. Никаких чувств. Сугуру тошнит от этого роботизированного болванчика, который почему-то выглядит как его бывший лучший друг. Сугуру злится, что за десять лет жизни Сатору настолько изменился — и в худшую сторону. Сугуру почти ощущает, как чешутся бесплотные кулаки от желания задать Сатору хорошую трёпку. Встряхнуть его, вскрыть этот ледяной панцирь и заглянуть, что же осталось от того — настоящего — Годжо Сатору. И не видит ни единой причины, чтобы не сделать этого.