Самое страшное проклятие

Середина января 2018 г.

В один из вечеров Сатору вдруг сворачивает все окна с работой и открывает порносайт. Сугуру с удивлением замечает полное отсутствие женщин в рекомендациях и уже собирается свалить — присутствовать при этом он точно не собирается, но... Сатору больше не делает ничего, даже мышкой не двигает. Тупо пялится в каталог минут десять, кажется спящим — не понять, закрыты ли глаза под белыми лентами — а потом, чертыхнувшись, закрывает порнуху. И снова работает почти до утра. Нервно оборачивается на звуки шагов за своей спиной — срывает повязку. Щурится на двоящееся отражение Сугуру в оконных стёклах, трёт глаза. Гето добавляет тихий шёпот возле самого уха: — Лучше бы ты меня проклял, Сатору. И с удовольствием слушает панически участившийся пульс бывшего друга. Почти отражается в наполненных искренним страхом совершенно бессильных глазах. *** Парой дней позже Сугуру, окончательно освоившись в своём новом состоянии и устав просто двигать пульты и чашки, устраивается на высоком барном стуле на кухне. А перед этим отчётливо скрипит доской ламината в коридоре. Сатору сейчас должен бы спать, но Сугуру отлично знает: не спит. Заметил, наконец. Караулит. Наверняка замечает и физическое воплощение Сугуру, но оно исчезает раньше, чем вся мощь шести глаз обрушивается на пространство. Гето снова прячется в течениях проклятой энергии Великого Годжо и ехидно наблюдает, как тот несётся на кухню. Как оглядывается испуганно — наконец-то напоминает себя живого. И не видит ни-че-го. Но почему-то тянется за телефоном. Сугуру заглядывает в экран и видит диалог с Сёко. «Как думаешь, смогут ли мои глаза увидеть призраков, если они действительно есть?» «Даже так?», — думает Сугуру и недобро ухмыляется, когда шесть божественных глаз проскальзывают по нему, словно по пустому месту, лишь на мгновение останавливаясь там, где раньше было лицо. И провожает Сатору задумчивым взглядом. Тем, которого так боялись все ручные обезьянки. *** Повязку Годжо Сатору почти не снимает — только перед сном и в душе. Будто не может — или не хочет — видеть одуряюще красивую панораму города. Будто за высокими окнами — дерьмовые трущобы, а не головокружительная высота. Годжо Сатору, похоже, теперь плевать вообще на всё... или нет? Однажды он возвращается, насквозь провоняв человеческой кровью и трупной гнилью. Нетронутый, идеальный — если бы не запах и не шлейф проклятой энергии, никто бы — кроме Сугуру — не догадался. И душ в тот вечер занимает у Сатору не восемь стандартных минут. Когда проходит больше получаса, Гето из чистого любопытства заглядывает в ванную — и удивлённо замирает, разглядывая слишком знакомую — по себе — картину. Великий Годжо Сатору сидит на полу, зарывшись пальцами в волосы, и вода стекает по его голове и плечам. Не касается лица, отвергнутая Бесконечностью, и странный водяной нимб почти скрывает болезненно-безумную гримасу. То есть, что-то Годжо Сатору всё-таки чувствует. «Это радует», — думает Сугуру и ждёт. Через какое-то время Сатору всё-таки шевелится. Механически встаёт и не глядя моется, гасит воду и вытирается — всё бездумно. Уложившись в те самые восемь минут. Зеркало в ванной запотело, но оно Сатору и не нужно — а вот в темноте коридора, в стекле какой-то бессмысленной картины Годжо краем глаза ловит отражение Сугуру вместе со своим. Оборачивается, смотрит туда ещё раз... Видит как из стеклянной пустоты на него смотрит Сугуру. Тот, незнакомо-взрослый, с безумием в глазах и мягкой улыбкой Будды. Смотрит и приветливо машет рукой. Правой. Леденящий ужас отражается в панически засиявших глазах. Сатору почти замирает, скованный им — тело само, механически принимает боевую стойку. Шумный выдох сменяется частым дыханием, взгляд мечется из стороны в сторону, через Бесконечность рвутся звёздные протуберанцы энергии — Годжо откровенно напуган. Настолько, что начинает терять контроль. Картина — безвкусный монохромный снимок какого-то мегаполиса — разлетается на куски за секунду до того, как на кончиках пальцев Сатору вспыхивает Синий. И вместе с ней на пол осколками осыпается тихий шёпот на грани слышимости: — Я рядом, Са-то-ру. Годжо смотрит на технику в своей руке, и несколько мгновений ничего не происходит — а потом проклятая энергия резко втягивается, принимает исходно-жёсткую форму. Сатору, видимо, приходит к самому логичному для него выводу: он сам это сделал. Ужас сменяется безмерной усталостью. Потом обречённостью. А потом и вовсе ничем. С помощью техник Годжо механически собирает обломки — методично дробит их в мелкую пыль. Кривоватая тень улыбки на лице выглядит почти жутко и безо всяких призраков. А Сугуру, вновь растворившись до состояния чистой проклятой энергии, удовлетворённо наблюдает за этим. И думает, что бы ещё вытворить, чтобы вывести Сильнейшего на эмоции. *** Следующие пару дней Сатору домой не возвращается: наверняка уезжает куда-то по своим сильнейшим делам. «Это даже к лучшему», — думает Сугуру и отправляется исследовать мир за пределами пентхауса. Во всяком случае, собирается это сделать. Но первое и самое жестокое разочарование настигает его при попытке выйти за дверь. Мутная плотная плёнка завесы дрожит в воздухе, преграждая путь и грубо отталкивает назад при любой попытке продавить её или обойти сквозь стену. — Чтоб тебя... — шипит сквозь зубы Сугуру и тратит кучу времени на то, чтобы обнаружить опорные точки этого барьера. Но ничего не находит. Ни заклятых гвоздей, ни талисманов. Завеса есть, а уязвимых мест у неё как будто бы нет. И это злит. Настолько, что не сдержав эмоций, Гето смахивает на пол всю забытую на кухонной стойке посуду: тарелку с недоеденным завтраком и пустую кофейную чашку. Осколки разлетаются по кафелю с жалобным звоном. Сугуру выдыхает. Медленно считает до десяти и обратно, только к третьему десятку чувствуя, как нехотя унимается раздражение. И продолжает исследование. После череды неудач Сугуру почти уверен, что дверь на террасу тоже окажется заблокирована невидимым барьером, и не особо рассчитывает на успех. Но к собственному удивлению совершенно спокойно покидает квартиру. Свежий морозный воздух пахнет свободой и токийским смогом. Пьянит необъятным простором неба, обещает новые возможности заманчивым блеском пустых крыш и зеркальных башен. Жестоко обламывает, стоит Сугуру только попытаться спуститься ниже, чем на этаж, снова встречая невидимой преградой. То же самое происходит при попытке подняться над крышей, оставляя свободным воздушный коридор в три этажа высотой. Раздражение сменяется исследовательским азартом, и ещё почти сутки Гето парит между крышами соседних небоскрёбов, то и дело натыкаясь на фрагменты барьера. И всё больше понимает, что в них нет ни намёка на логику. Они возникают случайно: на разной высоте, разном удалении от квартиры и, иногда, даже в разных точках пространства. Несколько раз Сугуру влетает в невидимую стену прямо посередине совершенно пустой крыши, а один раз даже оказывается в настоящем воздушном кармане посреди ничего, с пяти сторон ограниченном только завесой. И снова у проклятого барьера нет ни узловых точек, ни привязок, ни стыков. Сплошная монолитная стена энергии, надёжно удерживающая Гето в пределах совершенно нелогично очерченной территории. Сугуру утомлённо оседает на ближайшей к пентхаусу крыше и воплощается. Закуривает, выбивая единственную сигарету из забытой кем-то пачки, мысленно благодаря неизвестного за зажигалку, оставленную тут же. *** В тишине глянцево-безликого пентхауса скучно. Тихо, пусто и ничего нового не происходит. Даже пыль не успевает толком осесть: снова приходит горничная. Убирает разбитую посуду, восстанавливает идеально-журнальный образ квартиры. В тот же день Сатору возвращается на закате. Долго сидит на диване в гостиной, глядя мимо выключенного телевизора. А потом вдруг кривится от невидимой боли, срывает повязку — и бьёт рукой по журнальному столику. Сугуру сначала не понимает, но видит импульс проклятой энергии... Центр столешницы исчезает, открывая потайной отсек, недоступный никому, кроме Сатору. Гето тут же заглядывает туда, и... не может сдержать смешок. Великий Годжо Сатору не просто что-то чувствует. Великий Годжо Сатору всё так же сентиментален, как и в семнадцать лет. Потому что в потайном ящике стола у него — фотографии. Безделушки. Карандаш, подозрительно похожий на тот, которым Сугуру когда-то швырялся, проверяя Бесконечность ещё не великого Годжо Сатору. «Не хватает только личного дневника в милой розовой обложке с наклейками», — думает Гето и садится на подлокотник дивана, нахально заглядывая Сатору через плечо. А тот вылавливает из кучи распечатанных телефонных фоток ту, с которой улыбается семнадцатилетний Сугуру. Горбится, роняет лоб на край стола — и смотрит, смотрит, смотрит, будто не замечая шакального качества. Будто видит за ним гораздо больше. Сглатывает. И тихо-тихо шепчет: — Прости. Сугуру, если ты меня слышишь, прости. — Сатору-у, — насмешливо-нежно и вполне отчётливо произносит Сугуру касаясь холодным дыханием уха и шеи. — Сугуру?! Сатору вскидывается, на белоснежных ресницах и на щеках блестят слёзы — но шесть глаз снова не замечают ничего. Старое фото отправляется на место, крышка стола закрывается — Годжо бьёт по ней почти зло. И вдруг, прямо как сидел, исчезает. Телепортируется куда-то, оставляя Сугуру одного. Годжо Сатору не испытывает эмоций? Ха. Ха-ха-ха. *** С каждым днём своей новой жизни, Гето чувствует себя всё лучше и лучше. В бесплотном виде он теперь может с лёгкостью говорить и даже двигать мелкие предметы, используя проклятую энергию самого Сатору. Может проявляться в виде фантома или призрачного силуэта. А в материальном — почти не отличается от живого человека, если не считать отсутствия дыхания и пульса. Да и переходить между этими состояниями получается почти без усилий — хватает одной лишь мысли. Как-то раз Сугуру даже попробовал призвать одно из немногих проклятий, которые не задействовал перед смертью — гусеницу-инвентарь — и был приятно удивлён успехом. Настолько, что чуть не забыл убрать проклятие до возвращения Сатору. Тот, впрочем, всё равно напрягся и почти полчаса изучал квартиру изнутри и снаружи — естественно, больше ничего не нашёл. И вот теперь Годжо Сатору уверен, что сходит с ума. И Сугуру определённо приложил к этому руку. Ничем другим не объяснить то, как ломается, искривляясь, размеренный распорядок. Три часа сна превращаются в два, в полтора... Однажды вместо тренировки Сатору снимает повязку и просто смотрит на занимающуюся зарю. Розовеющий свет обращает притягательный голубой в его глазах пустым фиолетовым, на лице блуждает улыбка — странная, неземная, почему-то напоминающая о худших днях. А потом Сатору легко запрыгивает на перила террасы, разворачивается — и, раскинув руки, падает спиной вперёд. Несётся мимо зеркального водопада окон небоскрёба. Не долетев до земли, исчезает, чтобы через мгновение появиться в метре над полом террасы — и со всей силы впечататься в него спиной. Удар вышибает дух, срывается губ облачком розоватого пара. Это должно быть больно, чертовски — а Сатору сипло и полубезумно смеётся, глядя в сияющее пурпуром небо. Радуется, будто вместе с этой болью может почувствовать что-то ещё. Сугуру, сидя на перилах балкона, с нездоровым любопытством разглядывает бывшего лучшего друга. И думает, может ли величайший маг современности всерьёз сойти с ума?