Самое страшное проклятие

22 января 2018 г.

Вечером второго дня Сатору приходит несколько сообщений. Ничего необычного, но Годжо, глядя на них, усмехается. Это похоже на рефлекс, на остаточную реакцию тела — и ужасно напоминает времена, когда они вместе задумывали какую-нибудь гадость. Отправив ответ, Сатору сваливает в душ так быстро, будто его на срочную миссию вызвали. Сугуру не отказывает себе в любезности заглянуть в брошенный на столе телефон (паролем — 1224, недавно сменившее день рождения Гето). Самый свежий диалог — с Сёко. Первое сообщение — название незнакомого места и адрес. Два других заставляют Сугуру удивлённо перечитать их ещё раз, чтобы убедиться — не показалось. «Вытаскивай свою задницу. Код леопардовый» «Кольцо не забудь» Ответ от Сатору ситуацию не проясняет: «20-30 минут». Сугуру смахивает окно мессенджера, блокирует телефон и искренне верит, что ему это всё совершенно не интересно. Целых три минуты, судя по пиксельным часам на микроволновке. В итоге любопытство берёт верх и то, что Сатору торчит в душе уже дольше привычных восьми минут, говорит очень о многом. Например о важности мероприятия, зашифрованного под «леопардовым» кодом. Сугуру просачивается в ванную прямо сквозь дверь, игнорируя сам факт приватности и личного пространства. С интересом оглядывает Сатору, торчащего у зеркала в одном полотенце на плечах и с удивительной сосредоточенностью укладывающего волосы. С феном, расчёской и кучей косметических банок, до сих пор прятавшихся в зеркальном шкафчике. «Какая неожиданность. Оказывается, Великий Годжо знаком с расчёской», — мысленно фыркает Сугуру и не отказывает себе в удовольствии поразглядывать бывшего друга с совсем не дружеским интересом. Впрочем, много времени Сатору ему не даёт. Удовлетворившись результатом в зеркале, он на второй космической покидает ванную, и следующая остановка мажгалактического шаттла «Годжо Сатору» — гардеробная, достойная любой из диснеевских принцесс. До сих пор Сугуру вообще думал, что комната со шмотками здесь для галочки: хозяин квартиры за месяц туда ни разу не заходил. Минимальный набор одежды болтался между спальней и прачечной. В этот раз подозрительно оживший Сатору легко выбирает вещи из довольно большой коллекции. Несколько минут думает над ящиком с часами и браслетами — не зависает, а именно размышляет. И крутится перед зеркалом, деловито оценивая получившийся вид. Сугуру его тоже оценивает. Первая десятка очков достаётся легко: в нормальной человеческой одежде Сатору выглядит куда лучше, чем в мешковатом полуформенном прикиде техникума, пусть и остаётся верен принципу «всё должно быть чёрным». Вторую десятку Сугуру ставит за узкие джинсы — позволяет себе позалипать на задницу и бёдра, обычно скрытые бесформенными штанами. Третью — за то, как вкусно выглядит накаченная спина под невъебенно дорогой рубашкой — и бонусом пятёрку за острые ключицы, выглядывающие в расстёгнутом вороте. Кожанка, тёмные очки — образ придурочного исчезает окончательно, сменяясь картинкой с обложки. Если уж быть совсем честным, то Сатору сейчас блядски хорош — и явно знает об этом. Охренительно просто. Последним штрихом становится... обручальное кольцо, которое Сатору играючи вылавливает из вазочки с конфетами. Твою мать. Раздражение вскипает в груди — там, где она должна быть — жгучей волной, охватывает всё существо и просится наружу какой-нибудь гадостью. Буквально жжёт желанием испортить слишком уж хорошее настроение Сатору чем-нибудь особенно злым. Сугуру воображает себе глубокий вдох, медленный выдох и старательно считает до десяти. И обратно. Глупый способ, когда-то очень давно предложенный Сёко, почти работает. Недостаточно, чтобы полностью успокоиться, но этого вполне хватает, чтобы не натворить лишнего. Очень вовремя. Потому что Сатору, прихватив телефон и напялив ботинки, совершенно не собирается к выходу. Он просто телепортируется, и Сугуру с трудом успевает захотеть последовать за ним. Вспышка. Тошнотворное чувство пустоты. Оглушительный шум улицы. Они выныривают на пожарном балконе где-то в Сибуе. Убедившись, что любопытных глаз нет, Сатору спрыгивает на асфальт и уверенно сворачивает за угол. Толкает дверь какого-то ресторанчика, рассыпается в улыбках с персоналом — оглядывается, кого-то ища. Находит. Вдали, за столиком у окна Сёко улыбается какому-то парню так ласково, что на его месте Сугуру бы уже всерьёз задумался о своей безопасности. Впрочем, этот несчастный никогда не доводил Иэйри тупыми выходками и не видел, как выглядит её терпение, когда от него остаются последние капли. А вот Сатору тихо присвистывает. И ныряет к столику. Обвивает шею Сёко руками, ненавязчиво демонстрируя парню кольцо, и устраивает подбородок у неё на макушке. — Привет, сладкая! Ты опять без меня развлекаешься? — То-ору-у! — Не будь Сугуру сгустком энергии, он бы вздрогнул: Сёко почти копирует его собственные интонации. Только имя сокращает непривычно и тупо. — Сё-Сё! — Вторит ей Сатору и картинно зарывается носом в непривычно уложенные волосы, шумно вздыхает и капризно тянет: — Я там без тебя скучаю, а ты мне даже не рассказала! — Прости, сладкий, я должна была сначала убедиться сама. Ты всегда предпочитал лучших. — Эм... А вы кто, простите? — подаёт голос неудачный избранник Сёко. Сатору, будто только сейчас заметив его, дарит ему взгляд поверх очков и плюхается на свободный стул. Выглядит при этом так, будто его ранили в самое сердце. — Сё не рассказывала обо мне? Серьёзно?! — Я не успела, сладкий, — ласково воркует Сёко, успокаивающе поглаживая Сатору по плечу. И двигает к нему свой бокал, из которого Годжо тут же отпивает. Они действительно напоминают женатую парочку. — Видишь ли, дорогуша, мы давно вместе,— начинает Сатору, склоняясь к ошалевшему парню. Взгляд у него наверняка сейчас гипнотический. — Моя милая Сё — такая шалунья. Очень любит прятаться от меня и встречаться с кем-то тайком. Но ещё больше она любит, когда я её нахожу, и мы продолжаем вечер все вместе. Ты же не против, котик? — Да что, чёрт возьми, это всё значит? Сёко, объяснись! — Парень явно плохо улавливает намёки и ситуацию оценивать не умеет совершенно, иначе вёл бы себя куда скромнее. Сугуру ему почти сочувствует, но в одном солидарен: ему тоже очень хотелось бы знать, что это всё значит. — Тору ведь уже всё объяснил, — всё так же ласково улыбается Сёко. — Да-да, я объяснил! А что, ты не понял? — Сатору снимает очки, закидывает ногу на ногу и показательно рассматривает собеседника. — Это всё похоже на тупой розыгрыш, — возмущается парень и переводит полный негодования взгляд с Сёко на Сатору и обратно. — Вы что, реально из этих? — Реально, — оба кивают почти серьёзно. — И что, прям совершенно серьёзно предлагаете замутить втроём? В чём подвох? — Примат, выбранный Сёко в качестве жертвы, кажется, чует опасность, но слишком заинтересован приманкой. Сугуру наблюдает за разворачивающимся представлением с не меньшим интересом, чем за документалкой по National Geographic. — Серьёзнее не бывает. Тебе, конечно, придётся вести себя хорошо. — мурлычет Сатору, угорая уже почти откровенно. — Наши с милой Сё вкусы весьма изысканны, и угодить им непросто, но, уверяю тебя, ты точно не пожалеешь. Ты же не против побыть снизу, лапушка? — Только если ты будешь на мне верхом, блондиночка, — откровенно нарывается парень. Сугуру искренне жалеет, что под рукой нет попкорна. Представление становится всё увлекательнее. — О, не бойся, малыш. Мы очень хорошо о тебе позаботимся. — Сатору наклоняется так сильно, что это становится неприличным. — Разложим тебя на кровати, пристегнём покрепче, и я тобой займусь. Тебе совсем не придётся трудиться. — Ага, Тору-у умеет быть удивительно нежным. Ты даже в первый раз ничего неприятного не почувствуешь. Гарантия доктора, — ухмыляется Сёко поверх бокала с тем же удовольствием, с которым в техникуме рассматривала новый вид проклятий у себя на столе. — А уж Сё-Сё — тем более. — Сатору не даёт жертве вставить ни слова. И мечтательно продолжает: — Понимаешь ли, мы с ней давненько договорились, что моя задница — только для неё. У неё, знаешь ли, есть така-а-а-ая замечательная коллекция, из которой она что-нибудь выбирает, чтобы меня наказать. Воображение у Сугуру достаточно хорошее, чтобы представить всё описанное, но... без Сатору и Сёко. Они никак не умещаются не то что в такой ситуации — вообще в одной постели. И всё-таки. Рука Сёко демонстративно поглаживает Сатору по волосам, будто нет никакой Бесконечности. Они пьют из одного бокала и выглядят парой. Пазл никак не складывается. А жертву их убийственного обаяния буквально корёжит от каждого нового слова. Примат кривится, нервно отодвигается от Сатору подальше — так, что ножки стула громко скрипят, — и кидает на Сёко дурные злые взгляды. Разве что зубы не скалит и не кричит, подражая своим ближайшим предкам. Сугуру откровенно веселится, наблюдая за его агонией. Извращённая — в самом прямом смысле слова — психологическая пытка ломает маленький убогий мозг обезьяны, и в нём что-то всерьёз коротит, когда парень вскакивает из-за стола, задыхаясь от ярости. — Да вы..! Да я..! Грязные извращенцы..! — Примат замахивается, собираясь то ли скинуть со столика посуду широким жестом, то ли залепить пощёчину Сёко, но натыкается на убийственный взгляд Сатору. Отступает на шаг назад. И сбегает, едва не путаясь в собственных ногах. Сугуру мог бы поаплодировать: представление вышло потрясающе насыщенным и живым, с эмоциональным накалом и драмой. Но, к сожалению, именно это всё и портит. Потому что за сбежавшей разочарованной и злой обезьяной тянется густой след проклятой энергии, едкой и вонючей, как прогорклое масло. Пачкающей всё вокруг бензиновыми разводами. Она сливается с колышущимся океаном грязи, источаемой беззаботно веселящимися мартышками. Отвратительно. — Ну вот, даже за себя не расплатился. Фу. — Сатору надевает очки, откидывается на стуле и отбирает меню у проходящей мимо официантки. Машет им в сторону опустевшего стула. — И уберите это, пожалуйста. — Он опять слишком рано тебя испугался, — Сёко разочарованно вздыхает, когда со стола исчезает грязная тарелка и чужой бокал. — А что, ты хотела, чтобы он остался и закончил с нами вечер? — Сатору смотрит поверх очков и похабно ухмыляется. Получает за это невесомый подзатыльник — и снова рука Сёко беспрепятственно проходит сквозь Бесконечность. — А ты? — Ага. Он и три предыдущих. Сёко демонстративно кривится и залпом допивает вино. Сатору, почти бездумно пролистав меню, что-то заказывает. Сугуру ни-хре-на не понимает. И уже даже не пытается разбираться. Данных слишком мало, чтобы строить хоть сколько-нибудь жизнеспособные предположения, а предаваться бессмысленным фантазиям никогда не было его любимым занятием. Всё, что Сугуру остаётся — это наблюдать, по крупицам собирая информацию о своих бывших друзьях, их новых отношениях и мире, который он потерял. — И почему они так быстро сбегают? — Ийэри скучающе крутит нож. — Никакого веселья. — Просто я слишком хорош. И, в отличие от них, умею обращаться не только с женщинами, и они чувствуют реальную угрозу, ха! — Сатору. — Да? — Рада, что ты снова ведёшь себя как придурок. Сугуру с ней неожиданно согласен. Настолько, что даже сам себе удивляется. Такой Сатору выглядит почти привычно, почти так, как Гето его запомнил — радостный самоуверенный и выёбистый болван. Позёр, показушник и... хороший друг. Но, несмотря на всё это, в нём есть что-то, что мешает Сугуру всерьёз поверить, что его «старания» не оставили никакого следа. Что недавняя истерика, граничащая с безумием, так легко забылась. Что всё, что Годжо было нужно для «исцеления» от травмы — немного жестоких шуток и хороший вечер в компании. Сугуру зависает прямо перед лицом Сатору, игнорируя такие условности как материальные предметы и здравый смысл, и заглядывает в глаза. С дотошностью сыщика изучает мельчайшие морщинки на лице, считывает неуловимые изменения в выражении. И победно взмывает в воздух, торжественно выдавая себе медаль за выдающиеся достижения перед самим собой. Годжо Сатору — лжец. Искусный, потрясающий, космический пиздабол, изящно и ловко нёбывающий лучшую подругу, обезьян, магов вокруг и себя самого. Он действительно ведёт себя как придурок, о, да. Но это пустая и бессмысленная бравада, потому что там, на самом дне звёздной бездны глаз — абсолютная вселенская пустота и холод. И это — его, Сугуру, заслуга. Гето чувствует удовлетворение целых десять минут. А потом устало признаёт в себе едкое чувство вины и безучастно наблюдает, как Сатору ест, а Сёко рассказывает, как познакомилась с сегодняшним «экземпляром». Под пошлые шутки цитирует наиболее всратые реплики — и походя опустошает ещё три бокала вина. Так проходит ужин. Вечеру бы на этом закончиться, но, рассчитавшись, бывшие друзья вываливаются в шумно-неоновую круговерть улицы. Обмениваются какими-то названиями, выбирают одно — и спустя несколько минут оказываются в баре. А потом ещё в одном. И ещё. Выпивают по стакану и двигают дальше. Сибуя гремит, вокруг обезьян — целые толпы, и у Сугуру давно бы заломило несуществующие виски, но... В шлейфе энергии Годжо вонь почти не чувствуется. Словно Безграничность отбирает само право на существование у про́клятой грязи. Совсем как в мечтах, но со скидкой, что действует в крохотном радиусе. И Сугуру, окончательно наплевав на осторожность, старается держаться как можно ближе. Подслушивает разговоры о других свиданиях, о новых фильмах и какой-то мобильной игрушке. О техникуме — о Масамичи, которого теперь оба называют просто по имени, и о решениях, пропихнутых с декабря. О студентах, которые задолбали спрашивать о сенсее — на душе немного теплеет, когда Сугуру понимает, что кроме Сёко кто-то искренне беспокоится о Сатору. Не о Сильнейшем, не о Годжо — просто о нём самом. Сатору кажется живым впервые за все последние дни. Кажется, даже весёлым. Пьяным — так непривычно — и совершенно бесстыдно очаровательным. Настолько, что Сёко достаются выстрелы завистливых взглядов. Таким, каким они с Ийэри его научили быть ещё в техникуме, когда Сатору начал спрашивать о человеческих отношениях. Серьёзно, как по инструкции — но доведя до идеала за десять лет. Ключевое слово: «кажется». И Сугуру больше не обманывается этой фальшивой маской напускного веселья. Он видит Сатору гораздо глубже, чем сам хотел бы, и совершенно не знает, что теперь делать с этой информацией. Потому что она совсем не радует. Не приносит былого удовлетворения, которое грело и успокаивало. Не унимает жгучих злости и обиды, бережно взрощенных в самом сердце бестелесной сути. Не дарит душевного покоя, так необходимого Сугуру в его новом виде. Вместо всего этого остаются только горькие сожаления о несбывшемся, острое чувство вины и совершенно нездоровая жалость. То ли к себе, то ли к одинокому в своём идеальном притворстве Сатору. — Знаешь, о чём я думаю? — голос Сатору врывается в размышления Сугуру в четвёртом, кажется, баре. Годжо крутит в руке стакан, лениво балансируя на высоком стуле. Блики бегут по гранёному стеклу, играют лилово-зелёным. — Ну? — Помёрзнуть немного. Ты тепло одета? Сёко фыркает. — Обижаешь. — Встретимся у входа. Сатору растворяется в толпе возле стойки. Сёко тоже куда-то исчезает. Сугуру снова не понимает. Они оба одеты очень легко, буквально для баров и короткой перебежки между ними — и вопрос кажется издёвкой. К середине ночи ещё и стало совсем морозно, а Годжо раньше терпеть не мог холод... Ничего не остаётся, кроме как ждать на улице. От толпы обезьян всё-таки начинает болеть несуществующая голова, и Сугуру почти пропускает момент, когда бывшие друзья встречаются снаружи. Провожает их до переулка, окончательно задолбавшись не понимать. У Сатору из карманов торчат пластиковые стаканы, бутылки колы и чего-то крепкого — наверняка держатся только с помощью Синего. Сатору обнимает Сёко и тянет в тень у стены. Теперь они точно выглядят как парочка, и хорошо бы перестать подсматривать, но Сугуру болезненно любопытно, чем кончится весь этот блядский цирк. — Готова? — спрашивает Сатору, всё так же невинно обнимая подругу за талию. — Ещё бы. — Сёко фыркает, и... Грязный переулок шумного центра исчезает, толпы обезьян остаются где-то далеко. Сугуру тащит следом за телепортацией — почти грубо и жёстко, наверное, потому что он этого не предвидел, а Сатору планировал оказаться далеко. Чертовски далеко и высоко: в небе над городом, на крыше одной из высоток. Подозрительно знакомой крыше. Бывшие друзья стоят на ограде, и Сатору легко размыкает объятия. Всё, случившееся только что, оказывается представлением. Чтобы не привлекать внимания? Чьего, слепых обезьян? — Каждый раз душа в пятки, — смеётся Сёко, бесстрашно балансируя на самом краю. Под мысками её туфель, совсем немного торчащими над пустотой, разворачивается слабое мерцание Безграничности. Свет далёкого города преломляется внутри уплотнённого пространства, и «пол» кажется полупрозрачным. Обратная техника — инвертированные потоки проклятой энергии — наполняет Сёко, наверняка согревая её. Тоже самое происходит в теле Сатору. Сугуру не понимает, как это, но чувствует. Это... красиво. Завораживающе. Именно так, как должно было быть. Сильнейшие маги используют свою силу не только для сражений — а для того, чтобы жить. Просто и обыденно — так же, как дышат. Сатору явно не в первый раз расставляет стаканы и бутылки на парапете, разливает виски с колой. Сёко прикуривает две сигареты — меняет одну из них на стакан. Всё это выглядит так привычно и естественно, что напоминает о временах техникума. Мимолётным уколом пролетает: жаль, что нельзя присоединиться. Потому что Сатору сейчас улыбается. Прячет внутри ледяную бездну — и всё равно улыбается искренне. Играючи запрыгивает на ограду и шагает с неё в пустоту — на «пол» из собственной техники. Зажимает сигарету в зубах, протягивает руку Сёко — и только взявшись за неё старая подруга идёт следом. Наверняка даже так немного нервничает, но доверяет. Знает, что Сатору, даже пьяный, подхватит? Бесконечность расширяется на двоих и заботливо обнимает Ийэри. Сугуру испытывает раздражение от этой умилительной картины, но только бессильно — и бесплотно — вьётся над парапетом крыши, с безопасного расстояния наблюдая за бывшими друзьями. Проклятье, сколько же изменилось за эти годы — и одновременно не поменялось ничего. Ийэри всё так же смолит тяжёлые и злые сигареты. Сатору гораздо медленнее пьянеет, но как раньше до последнего старается выглядеть трезвым — и его техника больше не глючит. А Сугуру снова оказывается на обочине жизни, невидимый для них обоих и мёртвый. Только теперь не внутренне, а всем собой. Раздражение крепнет и ощущается зудящим электричеством в бесплотном теле, и Сугуру даже пытается свалить подальше от сладкой парочки, но натыкается на чёртовы границы. Точь в точь такие же, как те, что... Ах ты ж с-с-сука. Сугуру раздосадованно возвращается на крышу и вынужденно продолжает созерцать оживший кадр из какой-то слащавой манги: Сильнейший показывает своей девушке — или кто они друг другу? — ночной город с высоты птичьего полёта. И, как обычно, игнорирует сам факт существования Завесы. Сугуру фыркает и собирается закрыть глаза, чтобы попытаться провалиться в спасительное безмыслие, но слышит внезапное: — Потанцуем? — спрашивает Сатору, выбрасывая окурок. Тот легко проходит сквозь технику и уносится к земле. — Ага. Годжо врубает музыку с телефона — нервная трель вступления почти теряется в шуме ветра, — и галантно протягивает руку. Сёко вкладывает в неё свою и под первые слова песни оказывается утянута в пируэт. Сатору обнимает её, тут же отпускает — и ведёт то ли в вальсе, то ли в танго — ритм такой странный, что не понять. Импровизирует. Двигается так естественно, словно живёт и дышит этой музыкой. Объемной и очень типичной для группы, — Сугуру узнаёт вокал, но не может вспомнить песню. И невольно задумывается: а осталось ли хоть что-то, в чём плох этот новый взрослый Сатору? Позволяет ли он себе это? Когда песня начинает играть снова, Сугуру узнаёт её: House of Memories. Не может не прислушиваться к словам — которые Сатору, за десять лет наверняка выучивший английский, наверняка понимает. «I was a fool», да? А старые друзья продолжают танцевать над пропастью, и Сатору поднимает их всё выше — над городом, над безопасной платформой — в холодный ночной воздух. В свободу неба над Токио. И опускает обратно, когда играет последний куплет. Сёко больше не косится опасливо вниз — но останавливается. Песня собирается заиграть по третьему разу. — Так, хватит страданий, — объявляет Иэйри и по-хозяйски достаёт телефон Сатору из кармана Сатору. Что-то там переключает, и меланхоличность воспоминаний сменяется чем-то бодрым. Красиво танцевать под это почти невозможно, но Сёко и не собирается. Отходит смешать ещё выпивки. Пританцовывает под «I don't care, say fuck it», а Сатору ухмыляется, глядя на это. Почти искренне. Но Сугуру чувствует фальшь в этом подобии улыбки и видит темноту глубокого космоса в голубых безднах глаз. А ещё он уверен, что Сёко тоже знает об этом, но почему-то молчит. Только курит, подливает Сатору виски с колой и дёргает у него сигареты, когда свои заканчиваются. Переключает музыку, тихо ругаясь на «слишком депрессивный плейлист» и не пытается разговорить. Сугуру, устав созерцать фестиваль самообмана с Сатору в главной роли, улетает исследовать доступные — соседние — крыши. Зависает на одной из них, подальше от раздражающей парочки. И возвращается только ближе к рассвету, чтобы успеть в пьяную телепортацию — сначала к Сёко домой, а затем обратно, в стерильно-безликий пентхаус.