Самое страшное проклятие

23 января 2018 г.

Сугуру сидит — или по отношению к сгустку проклятой энергии будет правильнее сказать «висит»? — на ограждении балкона и через приоткрытую дверь смотрит на спящего Сатору. Вернувшись домой только под утро, тот едва удосужился скинуть посреди гостиной шмотки, прежде чем упасть лицом в подушку и отключиться. Это выглядело бы мило, если бы Великий Годжо не был пьян. Сугуру трёт несуществующий висок несуществующими пальцами и снова отчаянно хочет курить. Но, во-первых, все сигареты белобрысый идиот скурил ночью на пару с Сёко. А во-вторых, стоит Гето сгуститься хотя бы до состояния фантома, и шесть божественных глаз — наверняка красных от пьянства и недосыпа — обнаружат его быстрее, чем он успеет сказать: «блять». «Это было бы очень некстати сейчас», — думает Сугуру, наблюдая, как ворочается и хмурится во сне Сатору, наматывая вокруг себя одеяло. Против воли Гето испытывает что-то похожее на полузабытое и очень семнадцатилетнее умиление. Правда, длится это всего несколько мгновений. Тепло, охватившее всё несуществующее тело, исчезает так же быстро, как накатило, оставив за собой только горечь сожалений. Сугуру вздыхает. Ещё месяц назад — когда он был жив — всё было намного проще. Они с Сатору были не врагами даже — соперниками. Оба были сильнейшими в своём роде, строили грандиозные планы о будущем... А теперь... Сугуру снова вздыхает и мрачно смотрит, как Сатору зарывается лицом в скомканное одеяло, изображая гусеницу. Ещё несколько дней назад он бы с удовольствием воспользовался этой ситуацией, чтобы вволю поизгаляться и подтолкнуть Сатору ещё ближе к грани безумия. Насладился бы его смятением и тревогой, но... Но это потеряло всякий смысл в тот момент, когда Сугуру увидел остекленевший взгляд голубых глаз. И услышал совершенно мёртвое: «Сёко, надо поговорить...». В тот момент пришло осознание: Сатору страдает. А сейчас оно, наконец, оформилось в понимание, что всё это по-настоящему, без притворства и фальши. Что Сатору тонет в делах техникума не потому, что хочет этого. Спит по три часа в сутки не потому, что стремится вернуться в гнилую систему магической бюрократии. И Сугуру мог бы заметить это намного раньше, уловив болезненно сильное сходство с семнадцатилетним собой, если бы не был так сильно увлечён мелочной местью. Если бы хоть ненадолго задумался о том, что ни один хозяин проклятия не вёл себя так, как Сатору. Никогда за всю практику Сугуру. Да и в истории, наверное, никогда. И вот теперь, зависнув над перилами балкона и глядя на спящего Сатору, Гето абсолютно не представляет, что делать. *** Глянцевая квартира-обложка тонет в золоте заходящего солнца и полнится глубоким объёмным звуком какой-то игры про Лару Крофт. Великий Годжо Сатору сидит на дорогущем дизайнерском диване. Пьёт вишнёвую газировку, от которой становится приторно с первого взгляда на банку. И гоняет заметно округлившуюся за десять лет нарисованную девицу по нарисованным пейзажам. Гето смотрит на это — и на растущую горку пустых жестянок возле дивана — уже почти час и всё больше убеждается — убеждает себя — в правильности принятого решения. Им обоим это нужно. Наверное. Очередная банка сминается под воздействием Синего и громко падает в кучку точно таких же. Гето вздыхает и, собравшись с духом, опирается на спинку дивана рядом с головой Сатору. На электронных часах светятся пиксельные цифры: «20:31». — Ты совсем не меняешься, Сатору-у. Годжо дёргается так резко, что персонаж на экране срывается в пропасть. — Да блять! — ругается Сатору машинально, а потом... Потом его шесть глаз видят Сугуру. Медленно отложив геймпад, Сатору поворачивается, по цвету сравнявшись с собственными волосами. Кажется, забывает дышать, и смотрит, проникая до самых мельчайших частиц энергии: в глазах полыхает сияние звёзд. Сугуру дружелюбно улыбается, глядя в бездонный космос напротив, и не двигается с места. — Ты... — Сатору задыхается. Впивается зубами в запястье, проверяя, что не спит, тянет руку, чтобы коснуться, тут же отдёргивает её. — Сугуру, это действительно ты? — Я. А ты ждал кого-то другого? — Улыбка Гето становится насмешливой, но больше ничего не меняется. Глаза продолжают сканировать, разбирая на атомы. И чем больше информации получает Сатору, тем быстрее приходит в себя. И начинает падать в другую бездну. — Я никого не ждал. Ты не должен быть здесь. Ты не мог вернуться. Я сам убил тебя. — Сатору разворачивается всем телом, зарывается пальцами в волосы, болезненно перебирая варианты. — Я должен был... — Конечно, убил, — соглашается Сугуру с улыбкой, словно они говорят о погоде. — И, между прочим, если вдруг тебе интересно, это было больно. Но я всё понимаю, не волнуйся. Ты был должен. Сатору вздрагивает. — Ты не мог вернуться. — Но, так уж вышло, я здесь. И всё благодаря тебе, дорогой друг, — Сугуру разводит руками и садится на спинку дивана. — Ты не рад меня видеть? Сатору выдыхает, собирая вместе обрывки сказанного и увиденного. Пропускает подколку мимо ушей, перестаёт быть таким бледным — Сугуру буквально видит, как ужас сменяется... тем, с чем Сугуру не сталкивался десять лет. Годжо готовится к сражению. — Как давно ты здесь? — слишком спокойно. Можно только догадываться, в какую чёрную дыру Сатору засунул страх и удивление. — Какое-то время, — пожимает плечами Сугуру и больше не улыбается. Смотрит в ответ остро и тяжело, словно тоже освоил технику шести глаз. — Очень сложно следить за временем, когда ты мёртв, знаешь ли. — Больше недели, верно? — М-м-м... — Сугуру делает вид, что задумался. Даже демонстративно считает что-то на пальцах с самым серьёзным выражением лица, прежде чем ответить. — Чуть больше даже. Может быть, две. Или около того. — Вот оно как. И что же ты делаешь здесь две недели, Сугуру? — Осваиваюсь в новом качестве. Быть чьим-то личным проклятием очень утомительно, знаешь ли. Сатору криво улыбается. То, что он собирается встать, Сугуру видит только в силу опыта — и некогда близкого знакомства. — Как же тебе было сложно, дорогой друг. Наверное, не сразу получилось стать достаточно материальным? — Гораздо быстрее, чем ты думаешь, Сатору-у. Но спасибо за беспокойство. Всё-таки ты тоже несёшь ответственность за это. Сугуру неопределённо взмахивает ладонью в воздухе и ухмыляется, даже не пытаясь больше прикидываться добродушной булочкой. И ничуть не жалеет, что всё идёт совсем не так, как он планировал. Так — намного веселее. — За то, что тебе навалял школьник? Или за то, что ты нашёл способ обмануть все известные правила? — Сатору улыбается ещё шире — почти безумно, и на последних словах не скрывает одобрения. В конце концов, Великий Годжо всегда любил идти против тех самых правил. Гето даже не спорит, признавая правоту Сатору по обоим пунктам. Но не может не ответить «взаимностью». — За то, что проклял меня, Сатору-у. Или ты уже забыл, как умолял меня остаться с тобой, когда добивал? «Как бы я хотел, чтобы ты остался со мной, Сугуру». Я вот отлично помню это. И твой тяжёлый удар в самое сердце. Маска Сатору трескается. Кривая улыбка обращается гримасой. — Я тебя не... — Годжо осекается, напоровшись на собственные сомнения. — Ты поэтому решил поиграть в привидение? — Я не играл, Сатору. Я есть. И привидение, и кошмарный сон, и чашка чая, забытая на кресле. Кстати, Сёко хорошо выглядит. Я рад, что она ещё жива. — Сугур-ру... — имя клокочет отголоском рычания. Сатору, почти доведённый до ручки последними неделями, из спокойствия срывается в злость. — Я весь внимание, — самодовольно ухмыляется Сугуру и даже прикладывает ладонь к уху, как когда-то очень давно. — Ты сволочь, Сугуру. Сатору даже не встаёт: отголосок движения, и через долю мгновения он оказывается с другой стороны дивана. Стаскивает Гето, схватив за грудки. Ещё одна вспышка телепортации, и Сугуру оказывается впечатанным в стену. И Сатору — синие водовороты его глаз — близко-близко. И горячее — живое — дыхание на лице. — Трусливая последняя сволочь, — выплёвывает Годжо. — Сволочь — может быть. Но почему же сразу трусливая? — Сугуру всё ещё ухмыляется, даже не пытаясь изображать боль, страдания и раскаяние. И откровенно наслаждается яростью космоса, заключённого в одном человеке. — Гадить из тени — это смело теперь? Раньше ты не боялся разбираться лицом к лицу. — Ну, мы лицом к лицу. Хочешь разобраться прямо здесь? Или предпочтёшь сохранить свой уютный домик и людей вокруг него? — Сугур-ру... — глаза Сатору распахиваются шире. Прямо в них читается: Годжо понял, сколько людей за эти недели могло умереть. Вспышка Синего такая яркая, что видна даже при свете. Дверь на террасу распахивается, почти слетая с петель, и бьётся о стекло рядом. Мгновением спустя Сатору буквально выволакивает Сугуру наружу — стремительно вылетает и зависает высоко над небоскрёбами и даже над облаками. И не разжимает рук. Препарирует взглядом. — Летать ты умеешь, интересно? Воздух вокруг ледяной настолько, что дыхание Сатору обращается густым паром. — Хочешь проверить? — Сугуру скалится. И не дышит. — Возьмёшь на себя ответственность за последствия, а, Сатору-у? — Один раз я уже принял это решение. — Тогда разожми руки. Отпусти меня — Сугуру смотрит в космические бездны глаз Великого Годжо и поднимает руку со сложенными в печать призыва пальцами. — Нет. Правда думаешь, что я поведусь на просьбу тебя отпустить, моё личное проклятие? — Как жаль. А я уж было понадеялся, что ты достаточно устал от моей компании. Кажется, что на морозном воздухе злость замерзает в Сатору. Он закрывает глаза — жест совершенно бессмысленный, — и просит: — Опусти руку. Убери печать. — Зачем бы мне делать это? Или Великий Годжо боится не справиться с каким-то жалким проклятием? Губы Сатору мимолётно кривятся в улыбке. — Я не хочу тебе приказывать, идиот. — Какое благородство! Ну раз ты так просишь...— Улыбка Сугуру кажется абсолютно безумной, когда он размыкает незаконченную печать и поднимает обе руки вверх. Всё, что теперь удерживает его в воздухе — это Сатору и натянувшаяся ткань худи. Мгновением спустя под ногами твердеет воздух, пойманный Безграничностью. — ...то я могу сделать это без рук. Или уже сделал? — Видят предки, я не хотел... — Просто скажи, что «ты должен». Это такое удобное оправдание для всего, — язвит Сугуру и кривится от неприкрытого отвращения. По лицу Сатору пробегает гримаса боли — будто Сугуру кинжалом полоснул со всей дури. Это не сомнения больше — это агония. И заканчивается она безликим и безжалостным спокойствием Сильнейшего. — Всё, что я скажу дальше, будет приказом. Слушай внимательно. — Льдисто-морозная воля обрушивается острыми гранями, душит и давит. — Ты никого не тронешь. Немедленно отзовёшь всё, если уже что-то призвал. Сугуру скалится. Хочет возразить, послать «дорогого друга» в задницу или куда поглубже, но... Слова застывают в горле битым стеклом, а внутренности словно пропускают через ледяную мясорубку: боль, вполне реальная, уже почти забытая, фейерверком взрывается где-то внутри и разлетается по всему телу острыми брызгами. Чужая — хозяйская — воля парализует настолько, что взгляд Сугуру стекленеет, руки безвольно повисают, а тело как будто становится прозрачнее и легче. Сатору не нужны подтверждения, что его приказы сработали: шесть глаз теперь прекрасно всё видят. Аналитическая машина, позволяющая разрывать реальность на атомном уровне, почти автоматически выдаёт подходящие формулировки. И вместе с ними Сугуру сковывают ледяные цепи приказов. — Ты не будешь причинять вред людям, действием, бездействием, знанием или незнанием. И неважно, как ты сам определяешь людей — магами, немагами, обезьянами или кем-то ещё. Ты не будешь причинять вред никому из людей, кроме тех, кого я сам ясно и чётко обозначу врагом. Судя по тому, что ты до сих пор не ушёл, тебя уже связывают границы. Какие? Отвечай полно и честно. — По земле — только твоя квартира. По воздуху — в пределах крыш соседних домов, но не внутрь. — Голос Сугуру, лишённый эмоций и интонаций, звучит механически. Мёртво. — Или рядом с тобой в пределах нескольких метров. Годжо разжимает одну руку, трёт лоб. На мгновение снова проступает живой Сатору. Уставший, переломанный, но всё равно поступающий так, как нужно. Крепче любых приказов и клятв скованный долгом. Тем самым, который Сугуру ему когда-то навязал. — Пусть так и остаётся. Что ты делал всё это время? Не надо подробно, но всё важное. Честно. — Привыкал. Тренировался. Испытывал возможности. Исследовал границы. Гулял. Доводил тебя. — С кем, кроме меня, ты контактировал? Полно и честно. — С пятью разными обезьянами, которых встречал во время прогулок. — Что ты с ними делал? Полно и честно. — Убивал. — Сквозь выхолощенную покорность тона сквозит откровенное самодовольство. Спокойствие Годжо рассыпается осколками айсберга, но ещё держится. Ровно настолько, чтобы закончить. — Ты не будешь никому показываться и не будешь связываться ни с кем, кроме меня, пока я не разрешу. Это все приказы. Я не хотел этого делать и, надеюсь, больше не буду. — И с этими словами что-то окончательно ломается в Сатору. Он вдруг обрушивается головой на чужое плечо и крепко обнимает. — Прости меня, если сможешь, Сугуру. — Это тоже приказ, хозяин? — цедит Гето сквозь зубы, едва ледяные тиски чужой воли и силы разжимаются, возвращая иллюзию свободы. Но не двигается: больше напоминает окоченевший труп, чем человека. Вздрогнув всем телом, Сатору почти всхлипывает, вдыхая. И слишком торопится ответить: — Нет, — голос срывается, разбивается: получается почти жалко. И плечи подрагивают. — Тогда мой ответ — нет. Что-то ещё, хозяин? — Сугуру говорит это предельно вежливо и доброжелательно, чтобы Сатору стало ещё хуже. Чтобы он отреагировал, снова разозлился, исполнил что-то за гранью долга... Но Сатору тоже не двигается. Молчит, не размыкает объятий, а плечи его дрожат всё сильнее. Их приводит в движение чёрная дыра, заполненная сожалениями и болью настолько, что не умещается больше внутри. Через край переливается — и Сатору почти не дышит, давит судорожные всхлипы. Мочит безмолвными слезами чужое плечо, срывается на рыдания — и в ту же секунду проваливается под тонкий слой твёрдого воздуха. Позорно сбегает — несётся вниз, оставляя Сугуру в небесах одного. Думает, что оставляет. Гето выдыхает. Массирует точку между бровей костяшкой большого пальца... и пикирует вслед за Сатору. Даже не сомневается, что не увидит кровавой лепёшки на просторном балконе или под ним — это не про Великого Годжо. Слишком по-человечески, что-то на слабачном. Слишком тупо. И снова желание последовать за Сатору оказывается достаточным, чтобы оказаться затянутым в телепортацию. Полёт обрывается — где-то внизу Сатору наверняка почти долетел до земли, но... Мгновение, и Сугуру оказывается над одной из знакомых крыш. Успевает заметить, как Годжо падает, ударяясь даже не о кровлю — о воздух над ней. Остаётся лежать, распластавшись, и ловит ртом воздух. Кровь пропитывает ворот футболки, алеет на волосах. Будто в насмешку расползается лужей-нимбом вокруг головы. — Идиот, — резюмирует Сугуру и мягко опускается на крышу. Обходит распростёртое тело Сатору по кругу, стараясь на испачкаться в натёкшей крови. Рассматривает его с болезненным любопытством — настолько сильным, что даже клокотавшее в груди бешенство успокаивается на время. Сугуру хмыкает своим мыслям. Присаживается на корточки совсем рядом, подпирает щёку ладонью и заглядывает в лицо «друга». — Если ты хотел убиться, попробуй в следующий раз отключить технику. Или просто попроси. По старой дружбе, так и быть, я сделаю это безболезненно. То, что случилось, должно быть ещё больнее, чем в прошлый раз. Сатору не отвечает. Слышит наверняка — ресницы дрожат, потускневшие глаза смотрят куда-то мимо, — но вряд ли понимает смысл сказанного. А внутри его тела бурлит позитивная энергия, пытаясь залечить повреждения. Клубится у рёбер и плеча, в голове. На бесстрастном небе загораются первые звёзды, почти невидимые в отсветах города. Сугуру не настаивает. Подбирает так удачно забытые кем-то — Годжо? — на парапете сигареты и зажигалку. Молча садится на крышу на расстоянии вытянутой руки от головы Сатору. Лениво скрещивает ноги перед собой и призывает мухоголовку, используя её в качестве кёсоку. Закуривает, выдыхая дым в прозрачное небо. Выглядит совершенно умиротворённо. Но в душе у него разверзается ад. Едкая злость оседает табачной горечью в лёгких, жжёт губы дерьмовым фильтром и застревает в горле невысказанными словами. Десятками, сотнями непроизнесённых фраз. Всем тем, что Сугуру так долго — целые сутки почти — планировал сказать Сатору, явившись к нему во плоти. И проебал. Гето сминает окурок пальцами и поджигает следующую. Навязчивая потребность, прошедшая вслед за ним даже сквозь смерть, почти помогает хоть немного унять раздражение, граничащее с бешенством. Почти помогает не думать о том, что сам всё изящно пустил по пизде всего парой фраз. Или больше. Или не только фраз. Вторая сигарета падает на крышу так же, смятая в обугленный шарик. Сугуру прикуривает третью, размышляя о том, что теперь со всем этим пиздецом делать. И что теперь делать с Сатору, которого искренне хочется добить. И при этом, удивительным образом, не менее искренне жаль. Гето кривится, разглядывая тряпочку имени Годжо Сатору, и никак не может понять, откуда взялось это мерзкое чувство вины пополам с сожалением, тянущее где-то глубоко внутри. Не хочет даже думать о том, что это его давно почившая совесть воскресла вместе с ним в виде личного проклятия самого Сугуру. Спустя несколько минут Сатору с глухим стоном поворачивает голову в сторону от Гето и сплёвывает смешанную с кровью слюну. Затылок его выглядит дерьмово: светлые волосы слиплись от крови бурыми сосульками. А в мешанине свежих сгустков и корок отчётливо видна довольно приличная рана длинной с ладонь. — Ты знаешь, что если часто биться головой, можно стать дурачком, и никакая обратная техника не спасёт? — тихо произносит Гето, выдыхая слова вместе с дымом. Ответа не ждёт. Даже сам не очень понимает, зачем вообще говорит это вслух. Но совершенно не может больше сидеть в тишине. Хватит. Сиплый выдох Сатору почти сливается с ветром. Годжо пытается пошевелиться, отвернуться совсем — хрипло стонет, не сдвинувшись ни на сантиметр. Но голову обратно не поворачивает. — Сугуру, — голос, тихий и очень уставший, удаётся услышать с трудом. — Отъебись, а? Это не приказ. Шутишь дерьмово. — Не-а. Ты, кажется, хотел, чтобы я остался с тобой. Я остался. И останусь. Пока смерть не разлучит нас, ага. — Сугуру снова затягивается и медленно выдыхает дым вверх. — А про голову я не шутил. Спроси Сёко, когда будешь ей завтра показываться. Она подтвердит. — Иди нахуй, — бурчит Сатору. И уточняет: — Всё ещё не приказ. — И на том спасибо, — фыркает Сугуру, но не двигается с места. — Но если вдруг решишь такое приказывать, лучше сразу убей. Я не фанат БДСМ-а. — А выглядишь как типичный. БДСМ-а, косплея и... — Сатору издаёт какой-то совсем невнятный звук: то ли фыркает, то ли стонет. — ...чулочков. Под косплеем. — Даже думать не хочу, как твой больной мозг до этого дошёл, и что ты себе напредставлял. И это, между прочим, лучшее доказательство моих слов. Травмы головы вредят когнитивным функциям. — Ты своё кимоно вообще видел, господин монах? — Ты всех священнослужителей представляешь в чулках и портупее или только близких друзей в розыске? — Только тебя, honey, — Сатору нервно хихикает. Незаметно почти, настолько, насколько позволяет боль в рёбрах. — Придурок, — лениво отзывается Сугуру, сминает ещё один дотлевший фильтр в комочек и роняет к трём таким же. Внимательно разглядывает затылок Сатору: рассечение почти стянулось до длины половины сигаретной пачки, а кровь запеклась бурыми жёсткими корками, делая Годжо похожим на крипового ежа. Сугуру спускается взглядом ниже. Замечает кровавые разводы на белой футболке, неровное дыхание и мелкую непроизвольную дрожь, пробивающую тело Сатору. Хмурится, прикуривая последнюю сигарету из пачки и отводит взгляд, снова смотрит в бездонное небо. «Как глаза у Сатору», — думает Гето и хочет сам себе врезать. Потому что не должен проклятый мстительный дух испытывать жалость к тому, кто его проклял. Потому что не должен проклятый мстительный дух прикидывать, защищена ли квартира проклявшего от других проклятий. И смогут ли мухоголовки — или кто-то наименее отвратительный из всего уцелевшего зоопарка — притащить сюда одеяло. Или плед. Или что угодно другое, чёрт возьми. Потому что проклятый мстительный дух по какой-то причине испытывает угрызения совести за то, что натворил. Хотя совершенно не должен бы. Сугуру агрессивно сжигает сигарету в пару затяжек. Был бы жив — кашлял бы сейчас до тошноты, пытаясь выблевать лёгкие. Но вместо этого он призывает одно из последних пойманных проклятий. Умненькая летучая рыба, больше похожая на рваный ботинок с прилипшими к нему полиэтиленовыми пакетами, повинуется безмолвному приказу и уплывает по воздуху в сторону квартиры Годжо. А тот лежит подозрительно тихо — только дрожь и водовороты проклятой энергии выдают, что ещё не умер. — Сатору? — Что? — Просто хотел убедиться, что ты всё ещё жив. Сатору шмыгает носом. — Я похож на того, кто так легко сдохнет? — Мало ли. — Не надейся. — Тц. Не делай из меня кровожадное чудовище. — Ты и сам неплохо справляешься. — Шутки про чулки и косплей мне нравились больше. — Мне больше понравилось, что ты первым предложил БДСМ и портупею. — Не знал, что ты такой фетишист. Что ещё ты скрывал от меня, пока мы были друзьями? — Сугуру сначала говорит, и только спустя мгновение понимает, что это прозвучало почти пощёчиной. И прилетела она им обоим. — То, что мечтаю застрять с тобой запертым в одной комнате, — от шутливого тона Сатору не остаётся и следа. Однако, он и... не врёт? Сугуру не понимает. Над крышей снова воцаряется неуютная тишина, нарушаемая только отдалённым шумом города. Сугуру печально разглядывает пустую пачку и кучку смятых бычков, когда его маленькая посыльная возвращается с добычей. Одеяло, трепыхаясь в воздухе призрачным скатом, поднимается из-за края крыши и падает на Сатору, укрывая его с головой. — Эй! — Годжо всё ещё не может нормально двигаться, и возмущение, раздающееся из-под одеяла болезненно напоминает о временах в общежитии техникума. — Потерпишь, — невозмутимо отзывается Гето, сглатывая вязкий ком воспоминаний, подкативший к горлу тошнотой. — Задохнусь — будешь ты виноват. — Ты не похож на того, кто может так тупо сдохнуть, — парирует Сугуру и привстаёт на колени, чтобы поправить одеяло. Стягивает его край с головы Сатору, невольно заглядывает в лицо... Небьющееся сердце болезненно сжимается от увиденного. Пожалуй, за всю свою жизнь Гето не видел ничего подобного. Годжо Сатору беззвучно рыдает, разбавляя слезами кровоподтёки на лице. Всё время, пока они тупо шутили, зацепившись за полузабытую подростковую память, он... — Съебись, — полуиспуганно огрызается Сатору. В его словах нет никакой дополнительной силы, но он всё равно механически добавляет: — Это не приказ. — Ну и пошёл нахуй тогда, раз не приказ, — ощетинивается Сугуру, растерявшись даже сильнее, чем когда впервые увидел плачущую Сёко. Скрипя зубами, Сатору находит в себе силы, чтобы натянуть одеяло обратно, скрывая лицо. — Сам туда иди. Это не... Блять, как же достало. — Ты даже не представляешь, — тихо отзывается Сугуру отодвигаясь от Сатору ещё дальше, чем сидел. И даже отворачивается от него, чтобы больше не видеть этого совершенно противоестественного безобразия. Самый сильный маг современности рыдает из-за проклятия. Немыслимая дичь. Слишком. — Что, пойдёшь? — голос Сатору звучит почти весело. Верный признак того, что Годжо пытается сделать вид, что никто ничего не увидел. Только вот Гето, похоже, слишком хорошо его знает даже спустя десять лет. Не хочет учить Сатору быть повелителем проклятий, но сдаётся. Совсем чуть-чуть. — Тебе не обязательно каждый раз уточнять. Пока ты не вкладываешь силу, приказом твой посыл нахуй не станет. Шумный выдох слышится из-под одеяла, и Сатору шевелится, поворачивая голову. Сугуру не может отделаться от мысли, что слёзы теперь текут по обеим щекам. — Спасибо, — глухо говорит Годжо. — И за одеяло тоже. — Не благодари, — раздражённо отмахивается Гето и жалеет обо всех своих сегодняшних решениях вместе взятых. Начиная с идеи явить себя и поговорить до текущей минуты и дурацкого одеяла. Потому что каждое из них ощущается фатально неправильным. Ошибочным. Сугуру обхватывает голову ладонями и пытается взять себя в руки в более абстрактном смысле, но... Экзистенциальный кризис разворачивается в душе по спирали, из маленькой ряби на поверхности превращаясь в тайфун, сметающий всё на пути. Оставляющий за собой зияющую пустоту. Гето почти растворяется в этих эмоциях — почти теряет физическую форму, желая рассеяться самым неощутимым потоком энергии... Но всё ещё остаётся сидеть на чёртовой крыше рядом с чёртовым Сатору. Который наверняка видит всё своими чёртовыми глазами, но молча лежит на расстоянии вытянутой руки. Восстанавливается. Молчание, повисшее между ними, ощущается бетонной плитой, упавшей на плечи. Тяжёлое, давящее и абсолютное. Такое, что нарушить его сложнее, чем докричаться сквозь стену толщиной в Безграничность. Такое, что не хочется нарушать. И Гето не собирается этого делать. Он просто разворачивается к Сатору лицом и вновь садится в неподобающую позу, скрестив ноги перед собой и облокотившись о притихшую — забытую — мухоголовку. Гладит уродливую голову летучей рыбы, ластящейся к руке словно бродячая кошка. И смотрит. Всё, что доступно Сугуру в этой тягуче-долгой тишине, фонящей шумами Токио — это смотреть. Как течёт проклятая энергия в теле Сатору. Как её вихри постепенно становятся меньше, спокойнее. Остаются, наконец, только в груди и в голове. Как долго. Сатору что, умудрился переломать себе вообще все рёбра? — Сугуру? — зовёт Годжо спустя ещё десяток минут. И скидывает с лица одеяло, без опаски показывая красные от слёз глаза, полные безграничной усталости и тоски. Демонстрируя уязвимость. — Что? — Ты правда хочешь уйти? Чтобы я тебя... изгнал? — Я хотел бы просто уйти. Но ты меня не отпустишь, я знаю, — бесцветно отзывается Сугуру, открыто глядя глаза в глаза. — Поэтому да, я хочу чтобы ты изгнал меня. Потому что я не хочу быть маленьким грязным секретиком Великого Годжо Сатору. Ручное проклятие величайшего мага современности, дрессированный монстр на строгом поводке — это унизительно. Лучше уж небытие, чем вот так. По лицу Сатору пробегает испуг. И вина в его словах слышится так отчётливо, что повисает в воздухе вместе с горячим дыханием. Вместе с ошмётками безумия и удара головой, потому что иначе смысл сказанного не объяснить. — Я не хочу, чтобы это было так. Я не хотел и не хочу тебе приказывать. Но ты опасен, Сугуру. Если бы я когда-нибудь решил попытаться поймать тебя до... всего этого, точно так же связал бы талисманами. Но, честно говоря, я никогда не собирался тебя ловить. Это предательство. И я тебя предал, Сугуру. Прости. Я... — Сатору закрывает глаза и кривится от боли, но всё-таки заканчивает. — Если ты действительно хочешь, я изгоню тебя, как только небо перестанет шататься. — Но это уже так, Сатору. Всё, чего ты «не хотел», уже случилось. Всё, что ты «не собирался», уже сделано. И как бы ты к этому не относился, как бы не извинялся и не винил себя — этого уже не изменить. — Я знаю, — спокойно роняет Сатору и медленно встаёт. Перекидывает одеяло через плечи и оно, скованное Синим, благодаря тёмному пододеяльнику, напоминает уродливую гусеницу проклятия-инвентаря. Или груз на плечах. Пошатываясь, Годжо идёт к парапету и, опершись о него, смотрит вдаль — туда, где темнеют окна его квартиры. Пытается сфокусировать взгляд, найти нужное направление. Проклятая энергия в его теле — в груди и голове — всё ещё крутится, лечит. — Я бы тебя отпустил, но ты опять начнёшь убивать. Так нельзя. Сильные должны защищать слабых, помнишь? — Сатору со стоном взбирается на парапет, и последние слова звучат очень тихо. Но Сугуру слышит. — Как бы им самим не было от этого дерьмово. — Я ошибался. Был слишком наивен и мягок, считая, что обезьяны достойны нашей защиты. Что их жизни стоят больше, чем жизни магов. Детей ещё, которых отправляют воевать с порождениями обезьяньих душ. — Сугуру мрачно смотрит в спину Годжо, и лежащий на его плечах пододеяльник напоминает крылья. — Мне не нравится убивать. Но я не вижу иного способа спасти юных магов от страшной участи. Ты помнишь Хайбару? За день до смерти он обещал привезти нам с тобой сувенир. А потом привезли его. Помнишь? — Помню, Сугуру. — Сатору не оборачивается, но по голосу слышно: улыбается жутко и криво. Эмоция, впрочем, гаснет, едва появившись. — Я всех помню. И вроде как нашёл иной способ. Но все эти философские разговоры... Я сейчас слишком хреново соображаю для них. И вижу тоже хреново. Ты не против подождать немного с изгнанием? Не хочу причинять тебе ещё больше боли. А ещё хочу запомнить момент, когда во второй раз убью своего лучшего друга. Не дожидаясь ответа, Сатору шагает с крыши и проваливается вниз. На мгновение кажется, что он снова падает — но траектория выравнивается. Летит Годжо к себе домой, а не на асфальт. Сугуру ещё какое-то время смотрит ему вслед, прежде чем отозвать оба проклятия и последовать за Сатору. На террасе они оказываются почти одновременно. Сугуру заходит в квартиру следом. Закрывает за собой дверь, бесцеремонно падает в ближайшее к треснувшему окну кресло. То самое, в котором пил чай днями ранее. И смотрит оттуда, как Сатору скидывает на пол одеяло и стягивает пропитанную кровью футболку. Как подкладывает её под голову, вытягиваясь на диване, и медленно — с явным трудом — выбирает контакт в смартфоне. И улыбается широко и радостно — очень фальшиво. Аж светится в ярком свете всех люстр в гостиной. Заставки на экране телевизора переливаются синим. — Сёко, привет! — Громко и радостно. Так, будто вообще ничего не случилось. — Я тут решил поэкспериментировать и немного перестарался. Завтра меня не будет. Уладишь всё с Масамичи? Пауза выходит длинной. — Ничего серьёзного! Сотряс и пара сломанных рёбер, обратная техника справится. Послезавтра буду в строю. Пока Сатору слушает ответ, его улыбка сползает в гримасу. — Спасибо-спасибо! Обожаю тебя! Скинув звонок, Сатору почти роняет телефон, а притворная радость стекает с него, обращаясь грязной лужей отчаянной отрешённости. — Думаешь, она поверила тебе? Если да, то я разочарован. С её талантами за столько лет можно было научиться ставить диагноз по одной интонации, с которой ты говоришь: «Сёко». — Сугуру склоняет голову и рассматривает бывшего друга так, словно не насмотрелся за все недели до вместе взятые, и за этот вечер в отдельности. — Она поверила, что я жив, и что мне не нужна срочная помощь. И нужно побыть одному. ...Будешь пиццу? — Сатору снова утыкается в смартфон. Подрагивающими пальцами скользит по экрану, откровенно борясь со слабостью. — Последний ужин приговорённого? — Сугуру криво усмехается и пересаживается на подлокотник дивана над головой Сатору. — Почему бы и да. — Держи. — Сатору протягивает телефон и устало закрывает глаза. На экране сайт пиццерии, а в корзине... Сугуру перепроверяет. — Ты уверен, что тебе нужно восемь шоколадных? — А? Чёрт, нет, тыкнул случайно. Оставь одну. Сугуру тапает минус до тех пор, пока счётчик количества пицц не доходит до единицы, и только после этого переходит в основное меню. Пробегается глазами по списку, выбирает две — гавайскую и с тунцом. И как десять лет назад настраивает тонкое тесто и добавляет в каждую дополнительный сыр. И возвращает Сатору телефон. Тот только отмахивается и встаёт. — Ладно, я в душ. Ещё не хватало курьеров пугать. Я разок уже объяснялся с полицией. — Сатору пытается улыбаться и, на всякий случай держась рукой за стену, бредёт в сторону ванной. Сугуру глядит ему вслед и вдруг вспоминает: так уже было. Они проводили вечера вместе. Играли в приставку и ели пиццу, и Сатору каждый раз целиком съедал сладкую, отказываясь делиться. Отмывали друг друга от крови после особенно ёбнутых миссий. Говорили о тупизне в магическом мире. Так уже было. — Я помогу тебе, — говорит Сугуру раньше, чем понимает. Сатору ошарашенно оборачивается. — Ты... что? Действительно. Что? Мстительный проклятый дух предлагает проклявшему его... потереть спинку? Смешно. Сатору, мысли которого наверняка свернули в похожую сторону, фыркает. — Я не против. Только давай без БДСМ-а, а то мне уже хватило сегодня. — Как скажешь, — отзывается Сугуру и идёт следом, засунув руки в карманы. И пытается игнорировать не вовремя воскресшие чувства, давным-давно похороненные в глубине души. *** В ванной тепло. Пар отражается от стен, заполняет всю комнату, делая происходящее почти нереальным. Сатору сидит на скамье, доверчиво подставив и голову, и спину, всё ещё покрытую ссадинами, словно его не о слой Бесконечности шваркнуло, а по асфальту протащило. Настоящий, живой, сейчас никакой не Великий Годжо. Просто Сатору, так похожий на себя прежнего. Сугуру стоит у него за спиной с душем в руке — размачивает и выпутывает из белоснежных волос бурые корки. Осторожно, едва касаясь кожи, оттирает кровавую шелуху с затылка и шеи. И, прикрывая лицо сложенной «козырьком» ладонью — как детям, — промывает от пыли волосы на макушке. Сатору вздрагивает, непривычный к этой заботе: раньше Сугуру так не делал, и вода лилась по Бесконечности — или по лицу, если на неё не оставалось сил. — Подержи, — командует Гето, вручая другу душ. Ищет среди многочисленных бутылочек на полке шампунь. Находит сразу четыре. Два дорогущих брендовых и мужских: один с ароматом снежной хвои и ветивера, а второй с какой-то ещё сложносочинённой хернёй. Но внимание Сугуру привлекают два остальных. Откровенно женских: прилично-белый и... кокетливо-жемчужный флакон с расколотым кокосом на этикетке. И обещанием «тропического наслаждения для ваших волос». Какая-то совершенно неуместная, дикая ревность скребётся под рёбрами вместе с истерическим смехом. И мутирует в совершенно подростковую шалость. Сугуру подхватывает бутылочку с кокосом и наливает немного шампуня в ладонь. Тщательно вспенивает, распространяя по ванной оглушительный аромат химического кокоса. Почувствовавший запах Сатору выдыхает что-то ругательное. — Тропическое наслаждение для тебя не подходит? — Сёко меня убьёт. Она просила не трогать её вещи. — Скажешь ей, что это был злой полтергейст. Она решит, что ты слишком сильно и слишком часто бился головой и простит. — Ага. И запрёт на лечение. — Тебе пойдёт на пользу, — фыркает Сугуру. И зарывается пальцами в мокрые волосы. Массирует кожу почти с нежностью. Осторожно проходится по припухшим краям едва сошедшейся раны на затылке. Сооружает пенные рожки на макушке Сатору, позволяя себе ненадолго забыть о том, кто он теперь. И что его ждёт завтра. — Давай, — Сугуру протягивает руку и забирает душ. Задумывается на мгновение и... призывает всё ту же многострадальную мухоголовку. Только теперь она исполняет роль держалки для лейки, пока Гето, всё так же прикрывая лицо Сатору от мыльной воды, смывает розоватую пену. Вода стекает по шее, задевая знакомый шрам. Сбегает по плечам и спине — отметин на них за десять лет почти не прибавилось, а вот груза... Сатору горбится, упираясь локтями в колени, не может больше сидеть ровно. Закончив с волосами, Сугуру наливает немного геля для душа — конечно же безбожно дорогого — в ладонь и массирующими движениями мылит Сатору спину. Так же аккуратно, как и голову до этого. Стирает не успевшие размокнуть самостоятельно кровавые шелушки, промывает ссадины, разминает сведённые напряжением плечи — сам замечает это только тогда, когда мышцы под пальцами заметно расслабляются, а Сатору блаженно стонет: — Спасибо. Ты охуенный. Сугуру печально улыбается, зная, что сейчас бывший... всё ещё лучший друг не видит его лица. И, направив душ, удерживаемый мухоголовкой, смывает мыльную пену с кожи. Старается не думать, что всё могло бы быть совсем по-другому, если бы Сугуру тогда нашёл в себе смелость признаться. Всё могло бы быть... хуже? Или всё-таки лучше? Когда всё заканчивается, Сатору откидывает голову назад, почти упираясь макушкой Сугуру в живот, и улыбается. — Спасибо. — Не благодари, — ворчит Гето и накидывает на Сатору полотенце. Почти тянется укутать и вытереть, как делал это тысячи раз с Мимико и Нанако, но вовремя останавливается. — Вытирайся и выходи. Курьер скоро приедет, а ты запретил мне показываться кому-то, кроме тебя. — Что, даже не отвернёшься? — смеётся Сатору, шуруя полотенцем по волосам. — Было бы на что смотреть, — фыркает Гето и выходит из ванной, прикрывая за собой дверь. — Эй! — несётся искреннее возмущение вслед. *** Сатору лежит в кровати, до ушей натянув одеяло. И смотрит своими чёртовыми глазами, звёздно мерцающими в ночной темноте. Вечер подходит к концу, и никто из них так и не заговорил об изгнании. Слишком хорошо получилось спрятаться за поеданием пиццы и просмотром тупого кино — призрачным воспоминанием о том, как было когда-то. — Посиди со мной? — просит Сатору, и Сугуру не видит ни единой причины ему отказать. И себе тоже. Забирается на кровать с ногами и усаживается рядом. Привычно ерошит белые волосы — так, как делал десять лет назад, когда Ещё-не-великий Годжо Сатору умудрялся заболеть. — Сугуру. — Что? — Прости. Я долбанный эгоист. Я не должен с этим тянуть. — Спи, долбанный эгоист. А то потом будешь жалеть, что не запомнил моей агонии во всех подробностях. Сатору скрипит зубами и шумно выдыхает. — Ещё я хотел тебе кое-что рассказать. Не потому, что это что-то поменяет, даже наоборот. Эгоистично не хочу об этом жалеть опять. Я... Чёрт, нет. Я сделаю это завтра. — И Сатору отворачивается, с головой заворачиваясь в одеяло. — Доброй ночи, Сатору, — звучит чуть слышно. И ощущение присутствия исчезает вместе с весом второго тела на постели. В спальне Годжо Сатору остаётся только он сам и призрачный запах кокоса и сигарет.