Самое страшное проклятие

24 января 2018 г.

Всё бессмысленно. Сатору просыпается с этой мыслью и не может выкинуть её из головы. Смотрит в потолок, смотрит на телефон — ни одного важного уведомления среди длинного списка стандартно-утренних. Вспоминает, что случилось вчера — почти верит, что это был просто кошмар, но... Но. На кухне — то же присутствие, что и накануне, только теперь — отчётливое, яркое, на самом деле принадлежащее Сугуру. Тому, во что Сатору его превратил. Годжо встаёт с кровати и тащится в ванную. Гонит из головы мысль об изгнании, которое опрометчиво пообещал — не мог не пообещать. Пока чистит зубы, старается думать о всякой всячине: об Идзити в розовой матроске, о Масамичи в костюме Дораемона... Получается плохо. Хватает, чтобы умыться и отправиться навстречу с беспощадной реальностью. Подходя к кухне, Сатору отчётливо улавливает запах свежесваренного кофе. И крепких сигарет, какие обычно курит Сёко. В голове всплывает дурацкий образ: подруга пьёт кофе, дожидаясь пока Сатору проснётся, а Сугуру, лишённый возможности показаться, строит рожи у неё перед лицом. Открывая дверь, Сатору думает, что готов ко всему, но всё равно шумно выдыхает, удивлённый увиденным. На кухне полностью опущены жалюзи, включен мягкий боковой свет, а Сугуру сидит на высоком барном стуле и пьёт из любимой кружки Сатору кофе, закусывая разогретой вчерашней пиццей. В пепельнице тлеет недокуренная сигарета. А на стойке, рядом с полной тарелкой оставшейся пиццы, стоит вторая чашка. И из неё на Сатору смотрит молочно-пенковый котик с глазками-капельками. Точь в точь как делают в кофейне в соседнем квартале. — Доброе утро, Сатору. — Сугуру улыбается как-то очень привычно. Так, словно не было вчерашнего кошмара и последних десяти лет неизвестности. — Доброе утро. Годжо натягивает на лицо ухмылку, мысленно добавляя: «моё личное проклятие». И падает на стул напротив. Наклоняется над чашкой, удивлённо рассматривая кота. Это... чертовски мило? — Не бойся, он не кусается, — ухмыляется Гето и поднимает из пепельницы сигарету. Добивает её в пару затяжек. Запивает кофе. И смотрит так внимательно, что, кажется, видит мысли. И болезненную нежность, слишком сильную для такого простого жеста. — Я размышляю, плюнул ты туда или нет, — отбивает Сатору и, осторожно взяв чашку, высовывает язык и слизывает коту одно ухо. Потом второе. — Обязательно... — ухмыляется Сугуру, собираясь съязвить ещё что-нибудь, но проглатывает комментарий про садизм и жестокое обращение с животными. Провожает каждое движение нечитаемым взглядом. Слишком пристальным. Сатору с вызовом смотрит в ответ. Вчера он не успел и не смог нормально рассмотреть друга, теперь... Ох, чёрт. Сугуру без своего дурацкого наряда — в обычных чёрных шмотках — выглядит как ожившая гейская паника. Если бы она воплотилась проклятием, именно такой и была бы: горячей, с насмешливым взглядом и загадочной улыбкой. С острой линией кадыка, идеальным разлётом ключиц. Так, блять, Сатору, какого чёрта? Тебе снова семнадцать, что ли? Это всё милашный девчачий кофе. Точно. Это всё он. Почти целуясь с остатками кота, Годжо, наконец, делает глоток. И застывает, ошарашенный и окончательно придавленный грудой воспоминаний. Вкус... Проклятье. Как давно Сатору не... Капучино с клубничным сиропом. Сладкий растворимый кофе с клубничным молоком. Сатору перестал его пить, когда Сугуру ушёл из техникума. — Ты... Ты помнишь? — Я никогда не жаловался на память, — отзывается Сугуру, допивая свой кофе и спрыгивая со стула. Проходит прямо сквозь стойку и останавливается у раковины, включая воду. Сатору слизывает с губ молочную пену, разворачивается на стуле и гипнотизирует теперь спину друга. Меняет кофе на кусок пиццы, взятый не глядя: широкие плечи и рассыпавшиеся по ним волосы куда интереснее. И картины вчерашнего мытья ещё в голову лезут... Как же они давно не виделись, боги. — Ага, особенно когда не мог вспомнить, как называется «ну это, как его там», — Годжо не сразу соображает, что надо бы парировать. И зло вгрызается в пиццу. — Ну, я же не жаловался, верно? Тем более, что ты всегда угадывал «это самое» с первого раза, — Гето не поворачивается, сосредоточенно отмывая чашку от кофейных разводов. Сильно дольше, чем было бы необходимо. И Сатору чувствует, как внутри догорает кратковременная возможность шутить. Он действительно когда-то понимал лучшего друга не с полуслова даже, а просто по интонации. И при этом не понял... — Жаль, что я не угадал самого главного, — бормочет Сатору, отворачиваясь к столу. Упирается лбом в ладонь, прячась от полумрака, и пытается запихнуть в себя пиццу. На вкус — ну чисто картон. — Это уже не имеет значения, верно? — Сугуру всё равно слышит. И отвечает так спокойно, словно это было что-то неважное. Сущая мелочь, пустяк. И от этого как-то особенно больно. Вода перестаёт шуметь. Чашка бряцает о подставку. Хлопает дверца шкафчика. Стул, с которого недавно спрыгнул Гето, шуршит ножками по кафелю, чуть-чуть отодвигаясь. Шестью глазами Сатору видит, что Сугуру снова сидит напротив, подтянув под себя одну ногу и опираясь подбородком о колено. И смотрит, как Сатору давится холодной вчерашней пиццей. — Может, всё-таки подогреешь? — Мне и так норм. Сугуру фыркает и молча тянется за брошенной на стойке полупустой пачкой «Peace». Вытягивает сигарету, щёлкает зажигалкой. И, уже затянувшись, уточняет: — За них Сёко тебя тоже убьёт? В потолок улетает сизая струйка дыма. Сатору чувствует себя тем самым дымом — раздражающим и бессмысленным. — Пофигу. Густое молчание, повисшее на кухне, можно размешивать ложкой. Было бы это соревнованием, Годжо Сатору бы проиграл. Только сейчас он не соревнуется ни с кем, тем более — с лучшим другом. Оставшаяся треть измученного куска отправляется на тарелку. А вот кофе, приготовленный Сугуру, Сатору допивает весь. И даже не давится воспоминаниями. — Кстати, а ты чего в темноте-то сидишь? Я думал, что солнечного света боятся только вампиры и тролли. — С чего ты взял, что я его боюсь? — удивлённо переспрашивает Сугуру и гасит почти дотлевшую сигарету о дно пепельницы. Сатору машет опустевшей чашкой в сторону закрытых штор. — Просто потому, что так захотелось. Никаких скрытых смыслов. — Он издевается, определённо. — Сомневаюсь. — Сатору отставляет чашку и идёт раздвигать шторы. Вот он точно не вампир, чтобы сидеть во мраке без солнышка. Одно движение, и кухню затапливает яркий солнечный свет. Разливается белым золотом по полу, стекает по стенам и мебели. Брызгами-бликами оседает на одежде и волосах Сугуру. — Ну что ты за человек такой, Сатору, — недовольно ворчит Гето. И не рассыпается в пыль. Не превращается в камень. Даже не тает призрачным облачком, смешиваясь с сигаретным дымом. Только щурится и прикрывает лицо ладонью от бьющего прямо в глаза света. Совсем как раньше. — Раньше тебе нравилось. — Сатору не может не улыбаться. Это опасная грань, очень опасная, но он ещё вчера решил, что расскажет Сугуру всю правду. — Ты меня с кем-то путаешь. А ещё что-то про мою память говорил. — Нра-а-авилось, — совершенно по-детски тянет Сатору. И, воспользовавшись чужим замешательством обнимает друга за плечи и тащит к окну. Совершенно игнорирует, что нынешний Сугуру может быть недоволен. Какая разница? Он по-настоящему рядом. — Ты посмотри какой вид! Не представляешь, сколько времени я хотел его тебе показать! — Очень красиво, спасибо, что поделился. Сугуру, явно не разделяя восторгов друга, выскальзывает из объятий и снова возвращается на дистанцию чуть больше вытянутой руки. Даже не смотрит на раскинувшийся под окнами небоскрёба город, похожий на бетонно-стеклянный муравейник. — Ты стал скучным. — Сатору совершенно не обижается. Дуется больше по давно забытой привычке. — Придурок. — Люди меняются, — пожимает плечами Сугуру, всё ещё ощущая на себе тепло чужих рук. — Придурок. — Ты как-то странно поменялся. То нормальный, то скучный. — Сатору корчит рожу и на пробу тычет пальцем другу в бок. Просто потому что. И чтобы проверить: вдруг начал щекотки бояться. Сугуру закатывает глаза и позволяет Сатору эту мелкую шалость. Щекотки он, конечно же, не боится — это было бы глупо. Но и особенного восторга от прикосновений явно не испытывает. Печально. — Ты закончил? — Почти. Сатору размышляет, что бы ещё выкинуть, чтобы подковырнуть ледяную броню этого слишком взрослого Гето, но... — Ты хотел что-то рассказать мне утром, — напоминает Сугуру, вновь устраиваясь на барном стуле и оттуда глядя на друга. Чёрт. Солнечный день разом становится серым. Теряет не только краски, но и свет: остаётся только рентгеновская чернота вторых глаз. Боль, которую Сатору так старался не замечать, ожогом расцветает в груди. Улыбка гримасой сползает с лица. Точно. Он же должен Сугуру, — вот этого взрослого-скучного-саркастичного — да плевать какого Сугуру — убить. Снова. — Сатору? — Сугуру склоняет голову на бок и щёлкает пальцами, пытаясь привлечь внимание друга. Внезапно побледневшего и застывшего. — Земля вызывает Годжо Сатору. Приём. — А? — Сатору моргает, вспоминая, где он. И не может найти в себе сил взглянуть на Сугуру. — Да, прости. Слишком сильно головой бился. Оправдание получается откровенно жалким, Годжо и сам это понимает, но... какого чёрта? Он должен сегодня... И у него есть право хоть на миллион отвратительных отговорок. — Ага. Ничего страшного. Это случается с лучшими из нас, — голос Сугуру доносится словно сквозь толщу воды. Кажется сочувственным и немного насмешливым одновременно. Вот только его жалости Сатору сейчас и не хватало. Раздражает. Злит. Делает до ужаса больно. — Ой, отъебись, а? — огрызается Годжо, чувствуя, как глаза начинает щипать. Прекрасно. Вишенка на грёбанном торте. — Да я, собственно, не настаиваю, — Сугуру пожимает плечами, и это слышно по его тону. Сатору практически чувствует это движение, даже не видя ничего, кроме туманной дымки ещё не пролившихся слёз и размытых очертаний ножек стульев. И босой ступни Гето. Так, ладно, хрен с ним. Надо заканчивать это бесполезное дрочево. Сугуру ясно дал понять, чего хочет. Вдох. Все эмоции на дальний план. К самому краю безграничной пустоты. Выдох. Нормально. Можно смотреть прямо на — сквозь — Сугуру. Главное не свалиться обратно. А признается Сатору в самый последний момент. Когда не оставит самому себе путей к бегству. — Где ты хочешь, чтобы я это сделал? — Годжо слышит свой голос, сухой и безжизненный, как космическая пыль, будто со стороны. — Ну, рассказать ты можешь прямо здесь, м? Или тебе для этого нужна какая-то особая атмосфера? — Сугуру издевается? Или делает вид, что не понимает вопроса? Не важно. Сейчас — уже не важно. Все жестокие слова разбиваются о мысленную Бесконечность. — Нужна. — Сатору не видит смысла отрицать очевидное. — Окей, и что для этого нужно? Он действительно не понимает? Сатору чувствует, как трещит и рвётся по краям наспех построенный космос. Чёрт, чёрт... Так нельзя. — Ты мне скажи, — глухо, как из чёрной дыры, — где мне убить тебя? — М. Ты об этом. — Сугуру на мгновение хмурится и потирает точку между бровей большим пальцем. — Я передумал. В ушах — шум прибоя. В прорехи на звёздной гладкости небосвода заливается море. — Ты... что? — Передумал. Решил, что, возможно, у нас всё же может получиться взаимовыгодное сотрудничество. — Сугуру говорит спокойно и медленно, словно объясняя что-то маленькому ребёнку. И с таким хладнокровием говорит о своей гипотетической смерти... — А если нет... Штормовые волны захлёстывают, превращая космос в бушующий океан. — СУГУР-РУ-У! — Сатору слышит, как его рёв звучит за десяток галактик отсюда. Сатору видит — шестью глазами, со стороны — как срывается с места, как до побелевших костяшек вцепляется в плечи Сугуру, стаскивает его с барного стула... И замирает, рассыпавшись на звёздную пыль под толщей воды. — Кажется, я забыл сказать об этом сразу. Как-то не пришлось к слову. Вот теперь Сугуру точно издевается. Изощрённо, очень жестоко и с мягкой улыбкой Будды. Вот теперь Сатору хочет его изгнать. Очень, отвратительно хочет разрушить, избавиться — изгнать свою самую главную слабость. Свой последний источник настоящих эмоций. Проклятая энергия вспыхивает в руках и тут же гаснет. И снова, и снова, и снова... Потеряв контроль, Сатору падает в этот мучительный водоворот и кошмарно в нём вязнет — не справляется больше. Давно уже не справляется. — Сатору? — Сугуру зовёт его тихо и мягко, как звал когда-то давно. Целую Бесконечность назад. И осторожно, словно всерьёз опасаясь реакции, обнимает за плечи. И голос его звучит куда искреннее, чем вечность назад. — Прости, я... перегнул. Это не может быть правдой. Это не может происходить по-настоящему. Его Сугуру остался в прошлом, остался где-то давно. Давно, далеко, где угодно — но не здесь. Здесь — только наказание за ошибки. Здесь — жестокость, которую Сатору действительно заслужил. И эта... доброта? не может быть правдой. Нет, нет, нет, хватит! Кажется, Сатору говорит что-то из этого вслух. — Ты прав. Во многом. Но не во всём, — мягкий голос проникает сквозь эхо шторма, всё ещё ревущего в ушах и разносящего душу — то, что от неё осталось — на нейтроны. Мягкий голос из прошлого обволакивает перегревшийся мозг иллюзорной нежностью, кутает в сладкую патоку — обманывает. А большие тёплые ладони на плечах обнимают крепче. Прижимают к широкой груди, словно укрывая от безжалостно-злой реальности. От того, кто только что снова разорвал израненное сердце на кровавые протуберанцы. Это всё неправда. Так не бывает. И то, что проклятая энергия в руках тухнет и больше не загорается — слишком явное тому подтверждение. Сатору не просто попал — он, наконец, поехал окончательно и бесповоротно. Так, что обратная техника не справляется. Телефон... где телефон? Нужно... Нужно позвонить Сёко. Пусть его запрут, запечатают, пока он не натворил чего-нибудь... Наверное, Сатору говорит всё это вслух — может быть, кричит или невнятно бормочет? Может быть, потому что... — Сатору, — Сугуру обнимает крепче. И, склонившись к уху, почти касается губами пылающего виска. Мурлычет самое действенное из всех заклинаний, бессовестно пользуется секретным чит-кодом. — Сатору, вернись ко мне. Ты мне нужен. Это срабатывает. Где-то на самом глубинном уровне поворачивает заржавевшие колёса рефлексов, и истерика задыхается. Затухает, лишённая кислорода, и не остаётся ничего вообще. Только тепло Сугуру. Только вязкая тишина кухни. Только беззвучно сменяющиеся пиксельные цифры на экранчике микроволновки. Только... — Сатору? — Голос Сугуру доносится до сознания с другого конца известной вселенной. Сквозь миллиарды световых лет, сквозь бесконечность звёзд и чёрных дыр. Достигает слуха, просачивается прямо в мозг и оседает в нём клубничным желе. — Сугуру? — Сатору поднимает голову, которую неизвестно когда уронил на чужое плечо. И тонет в ореховой сладости беспокойства — в глазах Гето Сугуру, оказавшегося теперь близко-близко. Всё внутри кричит: «Поцелуй его, идиот, чтобы не думал больше сваливать», но Сатору только упирается лбом в лоб. Мысленно тысячу раз признаётся в любви, догоняя собственную тупую трусость, но многолетняя привычка прятаться выворачивает слова. И получается совсем другое. Разбавленное до гомеопатии, правдивое, но изрядно процеженное от того, что не должно звучать вслух. — Я по тебе очень скучал. — Сатору... — голос Сугуру звучит всё ближе, словно галактики, разделяющие их, схлопываются одна за другой. Коллапсируют сами в себя и сжимают пространство-время в идиотский сэндвич с двумя сильнейшими долбоёбами посередине. — Когда ты так смотришь, у тебя очень криповый глаз. Вместо сверхновой из груди вырывается смех. Сатору ржёт, но отлипать от друга не собирается. — Ты уже говорил. И я говорил: не нравится, не смотри. — Меня укачивает, между прочим, — фыркает Гето и отстраняется насколько может, но не размыкает объятий. Всё ещё улыбается, словно статуя Будды. Но теперь — искренне. — Закрой глаза, значит. — У меня есть вариант лучше, — Сугуру чуть наклоняет голову в сторону и упирается подбородком Сатору в плечо. Дышит в шею, и слушает истерически-громкий стук чужого сердца, отчаянно долбящегося сквозь клетку ребёр в пустоту. Это запрещённый приём. Это воплощённая паника. Это так приятно и... слишком опасно! Сатору, взвизгнув, отшатывается и хватается ладонью за шею. Как и раньше прячет пьянящее желание за придуманной слабостью. И очень жалеет, что вместо просьбы продолжить вынужден... — Эй! Щекотно же! — Великий Годжо Сатору всё так же боится щекотки, как и в семнадцать лет? Какая прелесть. — Сугуру размыкает объятия, выпуская Сатору, и улыбается. В последнее время — со вчерашнего вечера — всё время улыбается. Мягко, насмешливо, саркастично, жестоко, милосердно — этих улыбок миллион, но среди них нет той самой, которой раньше Гето улыбался только ему. — Увы, даже у Сильнейших есть слабости. Ты всё ещё кайфуешь, когда тебя кто-то расчёсывает? В голове невольно всплывает сцена, когда Сатору впервые увидел это. До боли похожая на вчерашнюю, но роли другие. И Сугуру, измотанный и до болезненной нежности уязвимый. Тихо стонущий и засыпающий прямо под осторожными прикосновениями. Надо убрать с плеча Гето руку и разомкнуть объятия окончательно. Сатору не хочет, но усилием воли заставляет себя отступить. И засовывает руки в карманы. — Раскусил, — ухмыляется Сугуру, но мгновенно становится серьёзнее. — Раз ты вернулся в реальность, на всякий случай повторю: прости. Я перегнул, и, кажется, это было слишком жестоко. Всё это, — Сугуру взмахивает кистью, обозначая абстрактное всё и... — серьёзно? — выглядит виноватым. Недостаточно сильно, но всё же. Сатору, впрочем, после всего сделанного даже этого не заслуживает. — Забыли, — он пытается улыбаться, отлично понимая, что Сугуру легко узнает фальшь. — Теперь, когда ты передумал умирать, а у меня целый свободный день... Чем хочешь заняться? — Понятия не имею, если честно, — пожимает плечами Сугуру и зеркально прячет руки в карманы. — Вообще? — Последние недели выдались... странными, скажем так. И я всё ещё не привык быть живым. Ну, насколько это понятие вообще применимо к проклятому духу. — Хм... Серьёзно задумавшись, Сатору трёт подбородок, рассматривая друга то одними, то другими глазами. Первая же пришедшая в голову мысль ему очень нравится, но есть ещё куча деталей, которые нужно обдумать. Пока Великий и Гениальный Годжо думает, Сугуру бесцельно бродит по кухне. Не зная, чем занять себя, останавливается у панорамного окна и смотрит вниз, в бездну кипящего мегаполиса. — Ты задолбался наверняка здесь сидеть? Пошли прогуляемся. — И как ты себе это представляешь? Если будешь разговаривать сам с собой, тебя увезут в дурку. А если встретим магов, меня, предположительно, размажет приказом. — Если я правильно понял, маги тебя не чувствуют, потому что ты теперь ощущаешься так же, как я. Только увидеть могут, но это поправимо. Сквозь тонированные стёкла только я вижу! — Сатору охренительно доволен своим планом, но делает мысленную пометку поспрашивать потом про приказы. — Пошли, покатаемся! — Ты не совсем прав. — Сугуру оборачивается и задумчиво смотрит, что-то решая. Вздыхает, трёт висок и нехотя говорит: — Маги меня не чувствуют, только если я нахожусь в нематериальной форме. А Сёко меня и в ней почти засекла. Это пока не очень показательный пример, но сам понимаешь. Проверять мне теперь совсем не хочется. — А стань-ка чуть менее материальным? Я тебя сейчас хорошо вижу, но это я. — Исследовательский интерес нездоровым огоньком зажигается в Годжо. Отвлекает от блядской действительности. Сугуру скептически вскидывает бровь, но не спорит. В конце концов, какая разница? Вряд ли Сатору на эмоциях заложил в свои приказы мгновенную смерть за неповиновение. Или мог? Впрочем, это не имеет большого значения. Сосредоточившись, Гето растворяется практически полностью. Оставляет только бледный фантом, висящий в воздухе серой дымкой в форме человека. Сатору протягивает руку к его плечу, и проклятая энергия начинает течь в ней чуть активнее. Легко перекрывает призрачные отголоски. — Так, а теперь давай понемногу обратно. Медленно. Фантом поднимает руку и, с каждой секундой обретая материю, всё отчетливее показывает Сатору средний палец. А Годжо только ухмыляется и следит за тем, как собственная сила перекрывает отголоски энергии Сугуру. — Я делаю это только потому, что мне остоебало сидеть здесь, учти. — Я помню, что ты вчера сказал про приказы. Но тебе что, ни капельки не интересно? — Я уже проверял это. На тебе. И мне не нравится мерцать туда-сюда. Это раздражает, — огрызается Сугуру и добавляет: — И разговаривать в бестелесной форме сложнее. — Ага. Образ Сугуру становится всё более отчётливым, и Сатору добавляет немного силы. И ещё, и ещё — до тех пор, пока лицо друга не перестаёт расплываться и начинает нормально отражать его недовольство. — Стой. — Сатору растягивает усиленный поток энергии на всё тело и фыркает, чувствуя себя отражателем антенны. И, кажется, от восторга повторяется. — Теперь тебя никто не запалит, пока мы болтаем. Только зрительно, а у меня в тачке стёкла тонированные. — Ты это уже говорил, — ворчит Сугуру и сутулится, совсем как в семнадцать, зависая над полом. Напоминает теперь голливудских привидений: сквозь призрачно чёрную кофту отчётливо видны очертания мебели. — Что дальше, гений? Будешь катать меня по городу, как девчонку, а потом купишь мороженку? — сарказм в голосе Сугуру такой концентрированный, что не понял бы его только полный идиот. Сатору понимает. Это даже обидно: он ведь старался сделать как лучше. Сам бы уже давно от скуки помер в четырёх стенах. — Оставайся тут, если передумал. Мне же проще. — Не передумал, — Сугуру хмурится и смотрит на Сатору с мрачной решимостью человека, которому уже нечего терять. — И от мороженки, между прочим, я бы тоже не отказался. Жаль только, что в таком виде я её не то что съесть, даже подержать не смогу. — Тогда давай дальше пробовать. Кто я такой, чтобы не угостить лучшего друга мороженкой?! — Надеюсь, в конце поездки мы будем романтично смотреть на закат и молчать, — язвит Сугуру, но продолжение своей мысли про «держась за руки, как парочка», благоразумно не озвучивает. И так уже наговорил лишнего. И со вздохом разрешает: — Давай.