Самое страшное проклятие

25 января 2018 г.

Двери лифта закрываются, и пентхаус остаётся наверху. Три этажа Сатору со всей дури всматривается в пространство: проверяет, не последовал ли Сугуру за ним. Когда лифт проносится мимо пятого, техника гаснет. Сатору механически заматывает повязку. Мир обращается белёсыми линиями на меловой доске. Темнота настолько блаженная, что Сатору на десять секунд просто останавливается, наслаждаясь ей. Обратная техника прохладой ласкает обугленный мозг: двое суток интенсивного восприятия не прошли даром. ...или не двое? Сатору вдруг понимает, что не помнит, когда в последний раз вырубал полное зрение, и... Чёрт, какая же лютая хрень. В темноте так хорошо, что Сатору обещает себе никогда не снимать больше повязку — заранее знает, насколько невыполнимо его обещание. Белёсые линии этажей стремительно проносятся мимо, контуры проклятых всполохов вспыхивают и гаснут, оставаясь выше: Сатору плевать, какую мелочь наплодили люди в его башне. Он пользуется спуском, как возможностью немного подумать: полторы минуты управляемого падения, в котором Годжо не контролирует ничего. Полторы минуты до подземного гаража, где уже почти час ждёт машина. Полторы минуты до дежурной улыбки. ...боги, какую же лютую хрень он недавно творил. — Что это было, Сатору, ну ёб твою блядь? Хочется удариться лбом в стену лифта с такой силой, чтобы лакированная имитация дерева раскололась, пошла глубокими трещинами, как те, которые остались в рёбрах и нихрена не здоро́во давят на лёгкие. Вот теперь, оставшись один, Сатору чувствует каждую молекулу этой боли — и, конечно, в техникуме сразу пойдёт сдаваться на милость Сёко, Сатору ведь не идиот. Да нет, Сатору хуже, чем идиот. В полированную стену лифта он всё-таки бьётся, но мягко и нежно — так, для проформы. Зато пару раз. Потому что, ну, блять, что за финты суицидальной школьницы? Подумаешь, старого друга увидел. Подумаешь, что он призрак-убийца. Подумаешь, что лю... лучший друг. Да плевать — не должна у сильнейшего вот так свистеть крыша. Тем более, чтобы падать с нескольких сотен метров и чтобы без шансов обратной технике справиться. Спасибо, что жив — не себе, к слову, а рефлексам, намертво вбитым хрен знает зачем. — Какая же блядская хрень, — стонет Сатору, и ему мучительно стыдно. За себя, перед собой. За эту херню, за весь этот блядский ужас и за дополнительную работу для Сёко. Вот она уж точно не заслужила всей этой херни. — Вот сука. Стукнувшись о стену третий раз, Сатору поправляет повязку. Поднимает глаза на белёсо-пастельное переплетение линий на школьной доске. Пиликает остановившийся лифт. И Сатору с улыбкой шагает в свой контурный мир.