Самое страшное проклятие

25 января 2018 г.

Вечером Сатору возвращается с сумками. Это что-то новое. Сугуру даже выглядывает в коридор, привлечённый шуршанием пакетов. Тут же оказывается нагружен двумя из трёх и обнаруживает внутри коробки с едой. Сатору ослепительно улыбается и бухает оставшийся пакет на комод. — Тащи на кухню. Будем праздновать. — А это что? — Сугуру подозрительно косится на пакет, из которого виднеется гора книг и старых тетрадей. — Это? От Сёко. Ей не понравилось, как я позавчера срастил рёбра, и ей пришлось переделывать. Подумаешь, всего на пару миллиметров ошибся! Подумаешь, что все три раза! — Сатору продолжает болтать, пока сбрасывает форменный китель, и совсем не выглядит расстроенным. Хотя «переделать» сломанные и неправильно сросшиеся рёбра можно было только одним — не самым приятным — способом. Сломать и срастить снова. — И зачем тебе это всё? — Это учебники и её конспекты. Сказала, что если через неделю ей всё идеально не пересдам, экзамен из теоретического станет практическим. — Вот теперь Сатору морщится, но совсем мимолётно. И, подхватив пакеты у зависшего Сугуру, тащится с ними на кухню. Так, словно для него ничего необычного не происходит. — Практическим? — Ага. Так же, как мы с ней на четвёртом курсе учили меня обратной технике. И пару лет назад, когда я... А, не суть. В общем, экзамен. Практический. — Сатору расставляет на столе коробки: закуски, собу, сашими, сладкое... — Она мне что-нибудь ломает, я чинюсь, а она смотрит, что я делаю это правильно. Или не ломает, а протыкает. Или режет. По-разному. — Она что делает? — Удивление на лице Сугуру граничит с полным ахуем, а в его глазах буквально бегущей строкой отражаются мысли. Все сугубо неприличные и в большинстве своём матерные. — А как ещё предлагаешь отрабатывать самолечение? — Вы оба больные извращенцы. Я всегда это знал. Жестокая садистка и на всё согласный мазохист. Кошмар. — Сугуру кривится так, словно это не он с особой жестокостью убил больше двух сотен человек. И хреново шутит, пряча за подъёбкой слишком нервное беспокойство. — Лучше так, чем тупить из-за болевого шока в бою. Бесконечность однажды пропустила ещё один удар в шею, мне не понравилось. — Сатору оглядывает заставленный едой стол с таким видом, словно они всё ещё говорят о погоде. И лезет за приборами. — Достанешь саке? В барном холодильнике ещё оставалось. — В смысле пропустила? Мне казалось, ещё до моего ухода ты научился ей управлять нормально, — Сугуру озадаченно хмурится, глядя на Сатору, а потом всё-таки лезет в бар. По пути цепляет из шкафчика пиалы и сразу разливает. И только тогда замечает, что Сатору так и стоит у стола с палочками в руках. И, кстати, до сих пор не снял повязку, так что и выражение лица до конца не понять. — Взяла и пропустила. Тебе-то какая разница? — а вот раздражение в голосе откровенно кричит: неподалёку прячется ещё одна злая тайна. Достаточная, чтобы Сатору ненадолго перестал улыбаться. — Любопытно, — пожимает плечами Сугуру и с хирургической точностью давит на больное. — Я думал, твоя техника совершенна, и ничто не может коснуться тебя без дозволения. А в суицидальные порывы мне как-то не верится. Это не про тебя. Сатору сжимает зубы так, что это видно по побледневшим скулам. — Теперь совершенна. Давно. Я выбил из неё воспоминание о ноже Фусигуро. «Жестокая садистка» мне с этим здорово помогла. — Вспарывая тебе горло до тех пор, пока ты не перестал тупить? Оригинальный способ помочь. Одно неосторожное движение, и ты мёртв, а она казнена. Да вы просто гении, друзья мои, — фыркает Сугуру и опрокидывает в себя порцию саке. Сатору вторит ему, кажется, почти машинально. И безразлично пожимает плечами. — Лучше так, чем в бою. Или надо было позвонить тебе и рассказать, что каждый раз, когда мне в шею летит что-то опасное, я застываю, как школьник перед Цукумо? — Нет, но... Зачем так? Со временем это бы... — Потому что ты мог догадаться, — Сатору не огрызается, но от холода в его голосе становится горько. Сугуру не находится с ответом сразу, и Годжо прячется в своей броне быстрее, чем вспыхивает Чёрная молния. Бросает палочки на стол и широко улыбается, будто ничего не случилось. — Так что лучше я пересдам Сёко теорию! Ты уж извини, но ближайшую неделю по вечерам я — примерный студент! Такого ты ещё точно не видел! — Сатору смеётся почти не фальшиво. — Да, ради такого действительно стоило умереть. Подумать только, моя ожившая подростковая эротическая фантазия: Годжо Сатору корпит над учебниками, как приличный студент. А не дрочит в приставку, закинув ноги на стену. — Сугуру волевым усилием загоняет в самый тёмный угол души зловредное желание расковырять эту рану до кровавого дна. И берётся за палочки. — А то! Пропустил мои лучшие годы. И давай уже ужинать. Я с утра ничего не жрал. В отличие от Сатору, уплетающего еду с космической скоростью, Сугуру ест медленно и без особого аппетита. Он не чувствует голода, а вкус сегодняшних блюд оставляет желать лучшего и совершенно не возбуждает желания. — Так тебе нравится Цукумо? — Сугуру кажется, что это достаточно безопасная тема для разговора. И достаточно интересная. — А то! Ты ж её видел! — Сатору отрывается от еды и обрисовывает руками фигуру. Палочки поблёскивают и капают соусом. — Шикарная женщина. Ёбнутая, правда, но мы все тут такие... Это Цукумо, кстати, навела меня на мысль, что я могу вертеть кланом как хочу, и никто ничего мне не сделает. Хм. — Да. Шикарная. И идеи у неё интересные, — фыркает Сугуру, чувствуя, как разговор снова сползает на охуенно тонкий лёд. Настолько тонкий, что каждый шаг рискует стать последним. — И о вашем разговоре она мне рассказала. Только вот вы ни разу не правы. — Сатору, как обычно, умудряется есть и болтать одновременно. Выглядеть идиотом и говорить о серьёзных вещах. — Ни ты, ни она. И армия никакая нахрен не нужна, хватит одного отряда и трёх кланов. И убивать нет никакого смысла в таких количествах. И... А, ладно, забей. Ты меня всё равно сейчас не услышишь. Ешь давай. Мне сегодня ещё дохрени-и-и-ища читать. — Не стоит вообще поднимать эту тему. Совсем. То, что я связан твоей волей, не значит, что я отступился от своих убеждений. Но мне совершенно не хочется тебе что-то доказывать. И не думаю, что тебе хочется возобновить этот конфликт. — Какой же ты зануда иногда. — Сатору продолжает прикидываться дураком и набивает рот едой. — Такой же, как был. — Сугуру криво улыбается и лениво грызёт запечённую в темпуре креветку. Какое-то время проходит в относительной тишине: только Сатору чавкает и стучит палочками так, словно пытается привлечь к себе внимание. Или выбесить Сугуру. Или всё вместе. На самом деле просто ведёт себя как Сатору. — А Цукумо пытала тебя своим коронным вопросом? Про женщин, — спрашивает он наконец. — Да, она его задавала. — И что ты ответил? — Ничего. Я не отвечаю на странные вопросы незнакомых людей. — Ого! — Сатору выглядит действительно поражённым. — Ты первый на моей памяти, кому это удалось. — Колись давай, как? — Честно? Я не помню. Кажется, я что-то спросил её. Или сказал? Она сбилась с мысли и вспомнила о своём вопросе уже уезжая. Но допытываться не стала. — Сугуру разливает остатки саке по пиалам. — О-хре-неть, — произносит Сатору по слогам и видно, что он действительно поражён. Но он не был бы собой, если бы не заулыбался вдруг и не выдал совершенно детское: — А мне расскажешь?! Какие женщины тебе нравятся? — Тебе? Так и быть, из уважения к нашей дружбе расскажу. Но учти, это большой и страшный секрет. — Сугуру наклоняется над стойкой, манит Сатору к себе и громким шёпотом признаётся: — Мне не нравятся женщины. Это производит эффект куда больший, чем хотелось предполагать. У Сатору, потянувшегося было навстречу, буквально падает челюсть. И зависает он так плотно, что даже повязка не скрывает откровенного удивления. — Чего? — Того. — Сугуру возвращается на своё место и выпивает. С нескрываемым удовольствием рассматривает ошарашенное лицо Сатору несколько мгновений, прежде чем милосердно пояснить: — Я гей, Сатору. Великий Годжо приходит в себя до смешного медленно. Подбирает с пола челюсть, трёт висок, залпом опустошает пиалу, снова трёт висок... Всё ещё выглядит потерянным. — Нет, ну это кое-что объясняет, но... Почему я об этом узнал только сейчас? — Потому что ты шестиглазослепошарый? Или потому что моя личная жизнь никоим образом тебя не касалась? А вот это снова прилетает куда-то по уязвимому месту. Сатору оседает на стуле и не кривляется больше. На лице — дежурное ничего. — Я думал, мы были достаточно близкими друзьями, — бросает он и возвращается к еде. Словно и не нужно продолжать этот разговор. Словно не надо было его начинать вообще. — Все имеют право на личную жизнь, Сатору. Даже близкие друзья. — Сугуру испытывает совершенно нездоровое желание ещё раз ткнуть Сатору носом в то, как мало он знал о лучшем друге. Вот только есть что-то неправильное в том, как быстро Сатору закрылся. В его позе, в холодной горечи тона. В том, что даже его голова повёрнута чуть в сторону, чтобы намеренно показать: я на тебя не смотрю. В его реакции, в его... сожалениях? Сугуру задумчиво разглядывает хмурый профиль и крутит в пальцах пустую пиалу. Несколько долгих минут на кухне царит глухая неуютная тишина. — А ты? Что ответил ты? — спрашивает Гето, не придумав ничего лучше, чтобы разрушить её. Сатору поворачивает голову медленно-медленно. И долго смотрит пустотой повязки — даже сквозь ткань ощущается тяжёлый взгляд. Наверняка всерьёз рассматривает возможность вернуть удар про личную жизнь, но возвращает другой. — Не видел смысла делать из этого тайны. К тому же, мы с Цукумо знакомы давно. И заболтать её судьбами мироздания у меня бы не вышло. Так что я ответил как есть. — Сатору делает паузу, но явно не для того, чтобы потянуть время. От его болезненной честности мучительно тошно. — Сказал, что мне нравятся такие, как она. Опасные, сильные и с невозможными идеалами. И чтобы чёлка была. Не сказал только, что не обязательно женщины. Это говорю тебе персонально. За откровенность. — Хм. Спасибо. — Было бы за что. — Сатору не улыбается. — Ладно, я пошёл. Читать ещё много. И он и правда уходит. Вот так просто: выуживает из холодильника пару банок и сваливает. Оставляет за собой смутное ощущение чего-то упущенного — и стрёмный образ переломанных костей, срастающихся снова и снова.