Самое страшное проклятие

27-30 января 2018 г.

Сугуру чуть ли не впервые после смерти задумывается о днях недели, когда Сатору вызывают на работу в субботу. Годжо бездумно кидает в сумку несколько шмоток, обещает вернуться через пару дней и сваливает. Сугуру только мрачно провожает взглядом спину и обещает даже не заметить отсутствия. И снова погружается в книгу, свято веря в свои слова. Понимает, что жестоко ошибся, к вечеру того же дня. Тупое бессильное безделье успевает здорово остопиздеть за первую половину дня так, что почти тошнит, а к полуночи доводит почти до бешенства. Воскресенье проходит так же: Сугуру бессмысленно бродит по пентхаусу, заглядывая во все попадающиеся на пути комнаты. Без особого интереса изучает две дополнительные спальни, одна из которых тянет на хозяйскую больше комнаты Сатору. Проходит мимо тренажёрки, упирается в гардеробную. От скуки исследует коллекцию шмоток. С удивлением натыкается на собственную кофту, которую носил на втором курсе. Растянутая до неприличия, но хорошо узнаваемая, она лежит в стопке с домашними футболками и совсем не палится. На этом интересное кончается, и Сугуру снова погружается в состояние отупелого безмыслия и полдня с отвращением залипает то в приставку, то в телек, пока от него тоже не начинает тошнить. Отсутствие Сатору чувствуется так остро, что хочется выть. С ним сидение взаперти ощущается не так мерзко. И не так сильно напоминает тюремное заключение. *** Возвращается Сатору в понедельник, когда солнце уже начинает клониться к закату. Громко здоровается от самых дверей, топает в гостиную и устало падает в кресло, не раздеваясь. И расстёгивает сумку, будто привёз сувениры. Сугуру к этому моменту почти готов признаться, что искренне скучал, но потом передумывает. Вот ещё. Вместо этого он безразлично меряет Сатору взглядом и снова прикрывает глаза, развалившись на диване и закинув ноги на спинку. И тщательно давит в себе проблески интереса, когда на журнальном столике появляются коробочки с моти и таяки. Жест дурацкий и символический. Следом Сатору достаёт упаковку с новым смартфоном, и Сугуру понимает, к чему был недавний вопрос про любимую марку. — Контракт на меня, так что твоё появление в сети никого не встревожит. И кредитку я туда подключил, не всё же с моего телефона пиццу заказывать. — И зачем, если мне всё равно запрещено с кем либо контактировать? — Ну, пиццу-то заказать к двери с моего аккаунта можно. И это ещё не всё. Осталось самое главное. Сатору расстёгивает куртку, чтобы залезть во внутренний карман, и Сугуру почти успевает пошутить, но вместо этого с удивлением смотрит на протянутую флешку. Совершенно обычную, безлико-деловую, словно её в каком-то офисе своровали. — Это что? — Про твою семью. Они быстро скрылись от наблюдателей, так что тут немного, но... Наверное, лучше чем ничего. — Сатору ерошит волосы и даже в повязке кажется моложе. — Я подумал, что ты хотел бы узнать хоть что-нибудь. Сугуру берёт флешку и несколько минут просто смотрит на неё, словно может разглядеть информацию сквозь корпус и микросхемы. Когда молчание становится совсем некомфортным, он поднимает взгляд на Сатору. — Спасибо, — в голосе нет ни намёка на искренность, зато колючего льда хватит на маленький айсберг. — Рад, что у них получилось скрыться. — Разблокировать тебе комп? — Ты думаешь, я не знаю пароль от твоего компа? — Сугуру нехорошо улыбается, но взгляд остаётся сосредоточенно-ледяным. Почти обжигающим. Сатору мрачнеет и резко встаёт с кресла. — Значит, так даже проще. Я в душ. — И он просто уходит. А Сугуру остаётся сидеть на диване, гипнотизируя флешку пустым взглядом. *** Когда Сатору выходит из ванной, Сугуру в гостиной, ожидаемо, нет. Он находится в кабинете. Сидит за компьютером, подобрав под себя ноги и скрючившись в знакомую в позу королевской креветки. На экране развёрнуто досье на близняшек и краткая сводка за две недели после Парада. Сугуру медленно пролистывает страницу за страницей, а воздух вокруг настолько пропитан густой проклятой энергией, что Сатору невольно напрягается. Смотрит сразу шестью глазами — не видит ничего необычного, только штормовые волны, тяжело прокатывающиеся по энергетическим линиям чужого «тела». — Сугуру? — Что стало с моим телом? — Сугуру не оборачивается и кажется абсолютно спокойным, но его проклятая энергия становится гуще и тяжелее. Блять. В отчёте ведь было, что семья его ищет. Щёку нервно дёргает, кончики пальцев немеют, воздух... застаивается в лёгких и Сатору только спустя полминуты понимает, что не дышал. Сугуру продолжает смотреть в монитор, и надо бы что-то ответить, но на горло ржавым обручем давит горечь. Во рту — сладкий привкус погребального дыма. — Я похоронил его, как положено, — Сатору кажется, что говорит не он, а кто-то другой, за тысячу сто галактик отсюда. Будто этот кто-то дёргает за струны, приводящие в движение онемевшую челюсть. — Не позволил обычных для Токийского техникума процедур. Сделал сам. Как положено. Слова выходят так неестественно, что когда они заканчиваются, зубы смыкаются тоже неправильно, прикусывают нижнюю губу изнутри — проблеск боли судорогой стекает по омертвевшей щеке. — Объявить об этом тоже ты не позволил? Или это было решение старейшин? — Сугуру разворачивается на кресле и пристально смотрит в глаза. Препарирует взглядом. И у Сатору нет ни способа, ни права защищаться от безжалостности режущего без анестезии хирурга. — Я не хотел, чтобы они праздновали твою... — Невидимый дирижёр сбивается с такта, и произнести то, что до́лжно, не получается. Сатору договаривает как может. — Чтобы они праздновали всё это. Я говорил об этом Сёко. Думаю, она и Масамичи сделали, что смогли. — Спасибо, Сатору-у-у, — тянет Сугуру и недобро щурится. Проклятая энергия вокруг него такая густая, что кажется ещё одним ручным проклятием, выпущенным на свободу. — Благодаря твоему благородному эгоизму мои девочки всё ещё не знают, мёртв я или нахожусь в заключении. Не знают, оплакивать им мою смерть или планировать нападение на техникум. Вынуждены скрываться от шпионов. А я даже не могу их утешить. Да, теперь, когда я знаю хоть что-то, мне стало значительно легче. Чувство вины стягивается, сгущается, вращается водоворотом, в центре которого — чёрная дыра — «Я убил своего лучшего друга». И оно крутится, крутится, крутится... Сатору стоит парализованный, не знает, что сказать, а потом... Всё. Будто невидимым выключателем щёлкнули, и не осталось вообще ничего. Одна пустота — и движение на автопилоте. — Я уверен, что они уже знают обо всём,— слишком спокойно говорит Годжо. — И почему ты в этом так уверен, дружище? — Сугуру чудовищно зол, кулаки сжаты до побелевших костяшек, а челюсти сжаты так плотно, что почти слышен скрип зубов. Но Сатору это сейчас не волнует. — Ты же видел в файлах, что Одуол сейчас присматривает за Ютой? Я рассказал ему всё. Думаю, он нашёл способ сообщить остальным. — Хм. Даже так. — Сугуру рефлекторно трёт точку между бровей большим пальцем и откидывается на спинку кресла. Заметно расслабляется, больше не напоминая туго скрученную пружину. — Хорошо. Это немного меняет дело. — Что-то ещё? — Я хочу их увидеть. Хочу убедиться, что с ними всё в порядке, они здоровы и им ничего не угрожает. — Я уже сказал, что не знаю, где все остальные. Я их не искал. — Я знаю. — Что, даже доверишься мне? — У меня нет выбора. Потому что ты мне не веришь. — А я разве могу? Сатору продолжает задавать вопросы, но на самом деле в мозгу уже крутятся формулировки приказов. Лазеек, которыми можно воспользоваться, просто наблюдая со стороны, не находится, но Годжо перепроверяет. В конце концов, это Сугуру. Сугуру, который пытается изображать злодейского злодея, но рядом с Сатору поступает почти наоборот. — Я мог бы давно убить тебя, но всё ещё этого не сделал. Разве это не повод для доверия? — Это может быть уловкой. — Сатору безразлично пожимает плечами. Сейчас, в пустоте, для него существуют только факты. — Уловкой для чего? Ты правда думаешь, что я затеваю какую-нибудь гадость и ради этого готов подставить своих детей? — Сугуру кривится, как от зубной боли. — Я уже говорил: я очень хочу тебе доверять. Но не могу. И не имею права быть неосторожен. Но мы отклонились от темы. Мы можем навестить их вместе. Посмотреть издалека, чтобы не пугать мной. — Ты можешь просто попробовать пойти мне навстречу и дать мне чёртов шанс? Раз уж я не могу просто явиться им и всё объяснить, я хочу хотя бы убедиться, что у них всё в порядке и не пугать тобой. Я прошу только дать мне чуть больше свободы, а не отпустить одного. За злостью проступает тщательно замаскированная тоска, и Сатору сглатывает горечь, пробившуюся сквозь пустоту. — Объясни. — Ты отвезёшь меня туда, куда я скажу, и останешься в машине. Я проведаю Мимико и Нанако, удостоверюсь, что с ними всё в порядке, и вернусь. Никаких сложных схем, ловушек, подстав, попыток сбежать или чего-то ещё, что ты себе успел вообразить. — Эти слова даются Сугуру с видимым трудом. Так, словно признание собственной беспомощности и безобидности причиняет ему физическое страдание. В голове у Сатору заново прокручиваются записи версий, и снова — ни одной лазейки. — Хорошо. На том расстоянии, на котором они меня не заметят, но я всё увижу. — Для этого тебе придётся значительно расширить мою свободу перемещения. Потому что сейчас я не могу отойти от тебя дальше десятка метров вне квартиры. А Мимико и Нанако видят не так хорошо, как ты, но далеко не слепые. — Хорошо. — Сатору прикрывает глаза, оценивая уровень собственной усталости. Выдыхает: сойдёт. — Далеко это? Можем отправиться прямо сейчас. — Сегодня уже слишком поздно, — качает головой Сугуру и морщится. — И я совершенно не хочу испытывать на себе последствия твоей усталости. Ошибок в моей смерти ты уже допустил достаточно. — Значит, завтра, — Сатору кивает больше себе и уходит. Оставляет Сугуру и дальше вариться во всей этой горечи. *** На следующий день Сугуру поджидает на кухне. На этот раз — без кофе и завтрака, но со стойким запахом табака, повисшим в воздухе даже несмотря на работающую вытяжку. — Как будешь готов, сообщи. Я... — Недобитая сигарета крошится в пальцах, выдавая с трудом сдерживаемое раздражение. — ...объясню, как скорректировать зону моей свободы. Не то чтобы Сатору было это действительно нужно: новые формулировки приказов он продумал, пока залипал в приставку вчера после ужина. Но знания повелителя проклятий — это знания повелителя проклятий. — И тебе доброе утро. — Сатору делает вид, что ему почти всё равно. Ставит кофе и чайник — заварить лапшу будет быстрее всего. — Валяй, рассказывай. Но освобожусь я после занятий. Если бы взглядом можно было убивать, Сатору был бы мёртв уже тысячу раз — от концентрации проклятой энергии в воздухе становится тяжело дышать. Годжо думает завернуться в Бесконечность, но десяток секунд спустя гнетущая и давящая аура Особого уровня рассеивается сама. Чиркает зажигалка. Новая сигарета — предпоследняя в пачке — алеет, а повелитель проклятий принимается объяснять. Коротко, сухо, исключительно по теме. Ни полслова лишней информации, ни тени эмоций на застывшем лице. Маловато интересного или нового. В основном — подтверждения и чуть более системная информация о радиусе привязки и концепции свободы передвижения. Из радостного только то, что не нужно ещё раз мучать Сугуру приказами, но остальное... Сатору отвлекается на сообщения от Идзити, пока слушает и торопливо ест. — Это всё, что тебе нужно знать, — закончив объяснения, Сугуру тушит начавший тлеть фильтр о дно заполненной пепельницы. — Теперь будь так любезен, примени новоприобретённые знания на практике, и я с удовольствием покину тебя до конца рабочего дня. — После обеда, — кивает Годжо, отвечая ассистенту. И, не прощаясь, отправляется в техникум. *** Когда тачка Сатору паркуется в квартале от указанной точки, Сугуру просачивается прямо сквозь дверь и растворяется в вечерних сумерках. А десяток минут спустя собирается под окнами своего бывшего дома на окраине Токио. В небольшой квартире светло и будто ничего не изменилось. На кухне тихо болтает телевизор, из гостиной доносится бубнёж колонки: очередная очень популярная среди школьниц группа поёт свой очередной малоизвестный хит. Мимико и Нанако занимаются привычно-знакомой домашней рутиной. Вешают свежепостиранное бельё, делают уроки. Готовят ужин, обсуждают школу и тупых мартышек. Выглядят совершенно обычно, только совсем не улыбаются. Боль, вполне реальная, сжимает несуществующее сердце когтистой лапой. Дерёт его в кровавые ошмётки, когда девочки после ужина воскуривают благовония и молятся возле домашнего святилища с его фотографией. Сугуру с трудом сглатывает несуществующую слюну и усилием воли заставляет себя остаться призрачным сгустком проклятой энергии. Хочется явиться, обнять девочек, прижать к себе и утешить. Хочется остаться здесь навсегда, пусть даже так, бестелесно и призрачно, но рядом. Хочется убить Сатору, освободиться от гнёта его дурацких приказов и вернуться к девочкам в новой форме... Сугуру тяжело вздыхает, чувствуя пристальное внимание шести глаз и с тоской провожает взглядом спины девочек, скрывшиеся в спальне. Его спальне. Бывшей.