Ты — мой прайд

Глава 2       

Две весны спустя...

      Солнце ласково целует макушку, пока омега суетится по двору. Чимин баню топит ещё с обедни. Ранее за кореньями нужными бегал в подлесок: все лапы истоптал, пока нашёл. Да и вымазался весь — без смеха не взглянешь. Дожди три дня кряду долину заливали так, что окромя грязи поначалу и не видать ничего толком было. Но омегу таким не настращаешь, он места нужные знает, главное — не брезговать. Да и смеяться над ним некому: младший последний раз на его пороге появлялся аж седмицу назад, да и другие оборотни попритихли. Чимин без вестей скучает шибко, да и чует нутро неладное.       Младший ещё в тот раз его удивил: прибежал понурый, посидел скучным пнем, настой горчанки взваром ягодным запил и был таков. Дела, говорит, не ждут. Минхёк его на охоту всё тягает, жизни наконец-то поучать взялся. Только у Чимина всё равно ёкает с тех пор. Непривычно бестолочь таким видеть: Феликс подрос знатно, да и разума прибавилось, но нет-нет дурашливость из него лезет — не заткнешь. А тут тихий совсем. Не к добру...       Омега заканчивает в деннике коренья раскладывать и чертыхается: про сморчки-то забыл, целое лукошко же набрал для засушки. Балда.       Когда с заботами покончено, он в предбанник бежит, грязное с себя скорее снимает и вбегает в парную. Мыться долго не хочет: глаза едва раскрытыми держит, устал, а ещё и в брюхе пусто. По сырости натоптался, да и треклятые комары всю душу вынули. Оголодавшие, даже через подшёрсток густой достали. А ему опять с ранья вставать: радоцвет сейчас самый сок набрал, а он при лихорадке перво-наперво идёт в настой. Только вот за ним каждый раз за Большак надо тащиться, он с виду лишь ручей, но по чиминову разумению — река, не меньше. Омега надеется, что вода с гор основная уже сошла и Большак не сильно в бережках раздался: он там одно место знает, с валунами поперёк. Ему как раз, чтобы в пару прыжков на другой берег добраться и хвост не намочить.       За думами Чимин заканчивает скоро и настоем чистотела ополаскивается напоследок, зуд комариный успокоить. Волос отжимает крепко и, накинув на себя чистую рубаху, спешит в дом.       Вечерами ещё прохладно: он не мёрзнет, конечно, но от дождей сырость кругом. Так что печь он всё равно немного топит, а затем ест наскоро: хлеб да сыр тёплым взваром запивает и у огня садится, гриву, серебром отливающую, подсушить. Цветочным маслом по длине жамкает и гребнем вслед перебирая тщательно, подмуркивает себе под нос мотив простенький.       И вот хорошо ему вроде: чист, почти сыт, в тепле... Мышцы приятной усталостью наливаются, а взор им вторит, едва ресницы длинные удерживая. Но вот всё равно нутро не на месте, гложет что-то.       Чимин проходится по длине волос мягкой тряпицей и заплетается крепко. Двумя колосьями от лба к затылку вьет, затем всё в одну косищу сводит. Шнурком перевязывает кожаным и, выдохнув, поднимается. Спать хочется, сил нет. Едва подходит к лежанке, чтобы ко сну наконец отойти, как звериное чутье взбрыкивает.       Костеря на чём свет стоит ирбиса, что ко двору его приближается, Чимин портки натягивает суетно.       Он не стеснительный, но негоже вожака прайда бесштанным встречать.       Омега не ждёт, когда в дверь постучат, выходит сразу к тыну. Минхёк стоит, сверлит знакомой синью и губы поджимает скромно. За тыном лишь по грудь он виднеется, понятно, что нагишом, коль зверем бежал всю дорогу, а сейчас замер и мнётся красным молодцем. Забавно.       — Портки дать? Или через ограду беседовать станем? Ты ж явно не мимо гулял? — Чимин руки на груди складывает, хорохорится, а у самого нутро звенит от осознания, что случилось что-то. Неужто бестолочь чего учудил? Да такое, что вожак свою нетерпимость к Чимину отрёк, раз тут стоит загадочно.       — Дай. Разговор важный, не на лавке языки чесать, — голос хриплый, уставший. Чимин и не помнит, когда его последний раз слышал.       Омега вроде с места двигается, но волнение вверх берёт.       — С Феликсом что-то?       — Чимин... — просит. От этого совсем маятно становится.       Минхёк в хижине смотрится чуждо: высокий, косая сажень в плечах, старые стены малы ему явно.       Омега на лавку кивает, что у стола стоит, и взвару наливает: гостю и себе. Тёплый ещё. Сон весь как рукой сняло, конечно, и чует его сердце, что не скоро теперь отдохнуть станется.       Вожак оглядывается вокруг, сам себе кивает, словно вспомнил что-то, только вот Чимину дела нет до того, куда альфу память с головой макает.       — Говори, вожак. Я спать уже собирался, да и не привык я лучину жечь зазря.       — Строгости тебе не занимать: яблочко от яблони...       — Минхёк! Терпением я тоже богат, только тебе этим пользоваться не дам. Мне Феликса с лихвой хватает, — Чимин фыркает выразительно и тоже за стол садится, а затем уж тише спрашивает: — С ним чего?       Вожак взвар отхлёбывает и кружку в сторону отставляет, решаясь начать:       — Помоги мне, Чимин... Я пару весен назад дел наворотил, а теперь отыграть всё хочу. Только чую, боком выйдет, всему прайду нелегко придётся.       — А я тебе кто? Уррта, твои заботы решать? Моя хата с краю, сам знаешь... — омега подбирается весь. Ох, не зря нутро тревогой сворачивало.       — Я знаю, что у нас с тобой лишь кровь одна — не боле. И ты меня даже вожаком не чуешь, иначе давно в прайд пришёл бы вековать. И на то моя вина тоже имеется. Да и Ранэль не зря твоим урртой был. Ты на «яблочко»-то не скалься: я ж не в обиду. Ты обособленый же не просто так, я понимаю.       Чимин чувствует, как изнутри нервяк лезет, косу на грудь кладет и, наглаживая, покоя ищет.       — А коль понимающий такой, чего младшего стращал каждый раз, зная, что ко мне рвётся? Он ж дитё ещё совсем был, или тебе до сих не понятно, чего он ко мне прицепился репьем? Или альфья ласка только для случки хороша? А котятам потом — нет? Мурчало надорвется?!       Чимин напирает, его несёт обидой. Причём за младшего, о себе и не думает. Они с Минхёком, сколько он живёт в долине, пересекались пару раз от силы, да и то разговоры не заводили. Прайд — сам по себе, Чимин — сам у себя.       Минхёк шипит на него, раздражённо, на место ставит. Только Чимин, не привыкший головы склонять, шипит в ответ. От вожачьей силы дрожь по холке всё равно бежит, но омега отмахивается, заодно косу за спину откидывает.       Минхёк стынет чуть, понимая, что зря бесится: разговор-то вообще не в ту степь свернул, хотя и это обсудить рано или поздно пришлось бы.       Вожак фыркает.       — Ныне чего обмусоливать? Вспять не повернешь... К тебе не пускал: боялся я, что твой уклад ему по сердцу придётся. Он же сызмальства без уррты, а я с котятами не мастак ластиться. На мне прайд — охота, защита и сила, всё в одной шкуре. А ты ему — кровь родная, ещё и старший. Для него мало, что почётный, да ещё и омега. Вот и думал я тогда, что совсем к тебе переберется... И останусь без наследника. С котятами совсем туго нынче: ты ж сам видишь. Давно ли омегу в тяжести встречал?       Чимин видит и знает... К нему за горчанкой из прайда лишь пара омег бегает, те, кто по два да три раза уже помёт приносили. Остальные маятся, у кого один окот за несколько лет, а у кого и того нет. Плохо дело с наследием в прайде: а в нём два десятка омег в самом соку точно обитает. Словно проклял кто. В Восточном прайде тоже не всё гладко, но там сам вожак слаб — Чимина с этой мысли сам чёрт не свернёт.       — Только я по делу к тебе, Чимин. Отринь обиды, не до них сейчас.       — Не в обиде я. Не за себя уж точно. За бестолочь душа болит, прикипел я к нему. Он ж без спросу сразу в нутро лезет, деваться от него некуда... — привычно ворчит Чимин, ныряя в кружку с взваром.       — Вот потому, что место он в сердце твоём имеет, я попросить хочу. Спрячь его. Сохрани моего котёнка, Чимин.       Омега вскидывается, лавка под ним падает гулко, как и душа, что в пятках замерла дрожащим зайчонком.       — От кого? Как? Что ж ты натворил этакого, Минхёк?! Раз целый прайд не в силе дитя твоё защитить, и ты сам, как вожак и отта. Где он?       У Чимина в глотке сердце бьется, он и не помнит, когда так боязно было ему. Да никогда. Даже в ту пору, как сталось разок в Большаке мимо камня оступиться и с горным потоком бороться час кряду.       Минхёк кулаки на столе сжимает, а в горящий страхом чиминов взгляд не смотрит.       — Помнишь, две весны назад в Срединные земли я бегал, тогда ещё...       — Помню, дальше... — Чимин над столом так и стоит, упёршись в него ладонями, не в силах лавку поднять.       — Тогда Каджун дюже ерепенился, на земли наши пасть разевал: Восточный прайд поболе будет раза в два, вот ему дичи и не хватает. В степи особо не зажируешь. Договорились мы, в общем. Не хотел я, чтобы он насильно пришёл, знаю, что не выстоим: мало нас совсем. А земли просто так отдавать негоже: палец сунь — по локоть оттяпать долго ли?       Омега оседает медленно, догадка его под дых бьёт, рука сама за лавкой тянется и ставит аккурат под бёдра.       — Ты ему дитя своё сосватал, что ли? Ляд тебя выдери, вожак... — Чимин боль в глазах ладонью прикрывает и чует мокрое. Он плакал последний раз, когда уррта под лавиной остался. И вот теперь. — Как ты мог? Я в глуши живу и то знаю, каков Каджун, выблядок. Он же сам с пустым семенем, поэтому и нет у него котят, а он всё омег портит, думая, что в них дело. Бьёт, насильничает... Ты такой доли желаешь своему котёнку? Минхёк! Феликс же с виду только бойкий да ладный и в пору вошёл, как омега. А там внутри — дитё совсем. Неужто язык повернулся с этим нечестивцем сговориться?       Минхёк молчит, чует, выговориться сначала омеге надо.       — И что теперь? Думаешь, земли прайда сберёг? Нет. Он и омегу себе заберёт, и прайд твой под себя подомнёт. Ты что тогда не мог ему противостоять, что сейчас. Или надежду тешишь, что такой, как Каджун, будет слово держать?       Минхёк вскидывается, в глазах синь пламенем перемежается, когда он гаркает:       — Должен! Должен сдержать! Он его при других вожаках дал.       Чимин лицо трёт со всей силы, был бы в звериной ипостаси, хвостом лавку в щепки бы разнёс.       — Зачем пришёл... Чего хочешь? — устало сдаётся, понимая, что разговор пустой: абы да кабы... Дел-то уже наворотил, расхлебать — не захлебнуться бы теперь.       — Завтра пополудни Каджон с прихвостнями своими явится. Чую, полпрайда с собой притащит, а не четверых, как обговаривалось. Ты меня бранишь по праву: сглупил я, да другого выхода не видел. Откажись я тогда, он бы напал, а Феликс в то время совсем малой ещё был. Точно не выжил бы. Спрячь его, Чимин, в хребты его отведи, повыше. Леопарды высоту не любят, это не степи, они выше дерева не лезут никогда. Завтра откажу ему, если достойно не примет, значит, быть бойне.       — И долго мне его по хребтам таскать? Там без зверя не выжить, а если долго не обращаться, сдичать можно.       Минхёк губы кусает, щурится, а затем отвечает:       — Три рассвета продержитесь. Если я не приду за вами, значит... Значит, держи путь дальше, на запад. Сюда возвращаться не стоит. До Сумеречной пади доберётесь — там Чонгук. У него крепкий прайд, он в обиду не даст. Обещал.       — С чего это? — Чимин опять за косу хватается, дёргает нервно.       — Он меня тогда отговаривал. Помощь предлагал... А я не принял.       Изящная бровь омеги взлетает в удивлении, мол, дурной, нет?       — Гордыня одолела: Чонгук вожаком только стал, подлеток по сравнению со мной, а всё уму-разуму учить меня удумал. Вот я и... Да не гляди так! — скалится вожак, об стол кулаком вдарив.       — А чего не глядеть?! Коли у молодняка разумению поболе оказалось, а ты гузнище задрал своё горделивое! И что теперь? — Чимин через стол перегинается и в лицо шипит гневно. — Я Феликса уведу, а с остальными что будет? Старики? Омеги с котятами?       Минхёк гортанью подрыкивает, мог бы — зарычал, но Заря их тем обделила.       — Не тяни мне нутро, омега! Там стыдом перед родным прайдом выжжено уже.       Минхёк поднимается с лавки, заполоняя собой всё вокруг, и тихо просит:       — Сбереги его, Чимин. Вы братья, а это уже прайд.       — Поговори с котёнком своим, Минхёк, прежде чем он дома родного лишится. Я его с петухами здесь встречу. Сразу уйдём... Не буду я выжидать, когда выблядок Каджун брачные песни под твоим окном петь начнёт.       

***

             Чимин засыпает плохо, но отдохнуть велит себе через силу. Едва минхëков хвост за тыном исчез, он поспешил в погребку. Там у него настои готовые хранятся, да мясцо вяленое. Омега в котомку только самое нужное бросает: от ран что-то и для силы — лишним не будет. Как всё обернётся, одна Заря ведает.       Уже в доме он пару рубах и портков подкладывает. Мало ли... Много не берёт, ему всё это в зубах тащить, а оно бывает и тут-то несподручно, а в горах, где равновесие особо важно держать, тем более.       Сон слабый, дёрганный. Думы мешают, да и чуйка холку дыбит: не спит, а словно дремлет.       А как за полночь перевалило, так и...       «Чимин! Чимии-и-ин!»       Чимин на лежанке вскидывается и, немедля зверем обернувшись, тут же на улицу спешит.       Феликс навстречу стрелой летит, а связь звериная всё «чиминкает» заполошно.       «Ты чего взбаламученный такой? Случилось что-то?»       Феликс замирает у старшего перед носом, трётся лбом и дрожит, словно от шатуна еле лапы унёс.       «Там каджуновы соглядатаи в прайде рыщут, вынюхивают. Сам Каджун ещё на подходе... Еле выскользнул от них!»       Старший шипит на него, понукая стихнуть, сам уши вострит — вслушивается.       Бег тяжких лап слышен издалека, и если чиминов слух его не обманывает, то двое альф уже по следу Феликса отправились.       «Ну что, бестолочь, готов? Бежать нам с тобой с ходу придётся: бежать быстро и тихо. Минхёк говорил с тобой? Про хребты?»       «Да»       Чимин мявкает, за собой увлекая, и за тыном скрывается.       «Сейчас за котомкой, она в деннике, а потом по задам, оттуда сразу к Большаку и на западную тропу свернем».       «Да»       Чимин у денника мешкает и, обернувшись, мордой трётся о младшего, успокаивает.       «Легко не будет, родной! Но ты не бойся, ничего не бойся... Как бы не вышло — в обиду не дам, но если скажу: «Беги!» — ты побежишь! Через Стылый утёс к Сумеречной пади, понял? Росомаший норов свой не слушай только, он нам не помощник сейчас. Обещаешь?»       «Не боюсь. Понял. Обещаю!»       По задам бежать стараются тихо. По тропам идти Чимин запретил: по грязи скользко, лапы вязнут, а по траве всё бойчее.       Феликс не отстает, мордой почти у хвоста старшего мельтешит: были б на охоте, он бы точно снахальничал да цапнул за самый конец. Вот только они нынче сами — дичь, и не до игрищ совсем. Младший тоже уже слышит, как альфьи лапы настигают своим топотом.       У Чимина холка ерепенится: чужаки близко совсем, но не это его страшит — он всем нутром чует, что один из них на пороге гона, и именно это подстёгивает засланного следопыта пуще надобного. Второй отстаёт явно.       Они едва успевают к Большаку добежать, когда Чимин понимает, что здесь их и настигли. Мявканье Феликса заставляет остановиться старшего у самой кромки рьяного ручья. Он роняет с пасти котомку и в один прыжок перелетает через брата, оказываясь живым щитом перед скалящейся мордой леопарда. Чимин хвостом бьёт по носу замершего за ним Феликса и рявкает.       «Ношу в зубы и пошёл, как было велено! Не стой! Догоню потом...»       Леопард не шибко крупный, молодняк совсем, но то и не важно: мускусный дух подступающего гона ему сил только сверх меры даёт. Глаза уже пеленой инстинктов заволакивает, когда он, щерясь, к Чимину подступается, противно рыча и не спросясь звериную связь тянет на себя, в голову лезет.       «И мальчишка никуда не денется, и ты. Отступись, омега!»       Чимин шипит грозно. Крохотное облегчение чует, когда слышит, как младший, нервно мявкая, через валуны Большака на ту сторону скачет. Скачет да плачет...       «Пасть прикрой! До мальчишки не дам добраться — костьми здесь лягу, но не дам!» — его хвост ходуном ходит, выдавая настрой.       Альфа фыркает хрипло, посмеиваясь.       «Я тебя прямо здесь покрою, а мой побратим обещанного омегу всё равно догонит и вожаку отволочет».       «Он тебя-то ещё не догнал, куда ему за ирбисом по горам?»       Гневливое шипение Чимина перерастает в угрожающее завывание, только альфу перед ним это не пугает, и уже через мгновение звонкую ночную мглу хребтов оглушает звук схватки.       Чимин с себе подобными всерьёз не дрался никогда: в детстве котята в игрищах с другими учатся подспудно и бою. Вот только чиминовы забавы заключались лишь в кусании уррты за хвост и уши. Но то в детстве так и осталось. Зато прошлой зимой омега с шатуном на одной тропе повстречался: вот тогда и пригодилось всё, что Ранэль когда-то рассказывал. В тот день сложилось всё ладно, но и был миг, когда он думал, что Заре душу отдаст. Так-то в охоте опыт у Чимина дюжий — лося валить — это вам не шутки. А секач?! Пфф... Это он человеком только невеличка, а в звериной ипостаси — матёрый, поболе остальных омег в прайде. За то минхëковой крови благодарность. Так что сейчас он не боится, его лишь гонный дух альфы сбивает с понталыку, заставляя подчиниться. Но Чимин терпит, ему ещё горчанка в том помощник: он только недавно настой пил, а она и от альфьего зова оберегает.       И всё идёт ладно. Чимин потрепал чужака от души, да злости и уже в глотку впиться примерился, как второй их таки нагнал. Отшвырнул зазевавшегося омегу и рычащей тенью сверху навис.       «Усок! Потом отдохнешь. Мальчишку догнать!» — взывает к побратиму альфа, пытаясь удержать Чимина.       Прыжок сверху, с ветки кривущей сосны, что сквозь вековые скалы вопреки всему растёт пятый десяток лет, не ожидает никто из них.       Феликс так и не смог далеко уйти, бросить старшего один на один с опасностью, разве так поступают братья? Поначалу крепко сидело обещание, данное Чимину перед побегом, но когда горную тишь взрезал шум схватки, младшего потащили назад инстинкты. Он знает, что Чимин сильный и многим альфам среди ирбисов не уступает, но родная кровь шепчет не бросать, вернуться и помочь.       Сбив альфу, Феликс изворачивается и отпрыгивает в сторону, но, не рассчитав силу прыжка, плюхается задом в поток Большака, что утягивает сразу попавшего к нему в цепкие объятия ирбиса. Чимин вскидывается тут же и взъяренным зверем кидается вновь, собирая всю мощь до единого и по ходу отмечая, что биться придётся с двумя. Ему нужен один точный бросок, иначе он проиграет. И он его делает. Вот только…       Усоком названный леопард, порядком оклемавшись, нападает сзади. Чимин в тот миг уже висит на глотке альфы, что так не вовремя ему помешал добить юнца в гоне, и никак уже не может бросить. Надо до конца довести. Он задними лапами отбиваясь, пытается отогнать выродка, что трусливо со спины напал. Чимин острые зубы сжимает так сильно, что кровь чужака заливается прямо в глотку. Альфа бьётся под ним, ещё чает вырваться, но куда там. Омежьи челюсти капканом держат, а злость и тревога за младшего только сил прибавляют.       Феликс наконец выбирается из воды, перебирая передними лапами по бережку. Большак не зря так зовётся: помимо шири, полноводный ручей особо рьяно скручивает любого, кто попадает в его русло, бьёт, бурлит и тащит.       Младший даже не отряхивается, спешит к Чимину на подмогу, но не успевает самую малость...       Громкий в своём отчаянии скулёж, наполненный болью и неверием, сотрясает весеннюю ночь у хребтов.       Феликс кидается одним махом, пытаясь сбить весом собственной туши молодого альфу, что, вцепившись в чиминову холку, и не думает отпускать, а задние лапы его уже топчутся в охоте, примеряясь. Феликс изворачивается и чудом вгрызается в альфью гортань: прокусить сразу не выходит, но младший не сдаётся, упрямо разгрызает шкуру, хрящи, а затем и до кости добирается. Он чувствует запах крови старшего брата и бессильно прикрывает горящую отчаянной злостью синь глаз, понимая, какая беда случилась.       Альфа, покрывая омегу, будь то в звериной ипостаси либо людской, холку просто держит, прикусывает играючи, обозначая намерения. И метить без согласия не смеет. Никогда. Усок же Чимина пометил, разгрызая шкуру, пуская гонный яд в кровь. Пометил омегу без согласия, и чем то обернётся, Феликс не ведает...       Когда старший наконец чует послабление, вырывается из-под Усока. Под ним самим второй альфа уже не движется — мёртв. Чимин отходит подальше, едва передвигая дрожащие лапы, и заваливается набок, взирая на младшего, что отчаянно рвёт горло полудохлого леопарда.       «Добей... Добей его, Феликс! Пока его сердце бьётся, не будет мне покоя. А сдохнет, может, и метка сойдёт...» — Чимин не ведает, так ли оно, но хочет верить, что его догадки не пустые. Иначе лучше уйти за радугу, чем так...       Мерзкий хруст вырванной глотки заставляет облегчённо вздохнуть омегу, чья кровь сейчас в агонии жжётся от яда чужака.       Феликс с окровавленной мордой подползает к старшему, жалостливо поуркивая, и принимается вылизывать не менее грязного Чимина, тот тоже лижется в ответ. Его тошнит от вкуса чужой крови, но он терпит. До того, пока шершавый язык младшего не касается свежей метки на холке. Болезненное мяуканье сменяет раздраженное шипение.       «Не трогай...»       «Болит?» — Феликс послушно отступает и прячет морду старшему под челюсть.       Чимин отфыркивается от жалостливого мявканья и поднимается на ослабевшие лапы. Яд в нём гудит осиным ульем и жалит также.       «Давай подниматься... Этих в Большак надо оттащить, пусть вода их унесёт подальше»       Справившись кое-как, старший торопит.       «Давай, родной... Поспешать надо, не дай Заря, ещё кто приволочется по следу. И так много времени утекло»       Рьяный ручей Чимин переходит, едва переставляя лапы, Феликс рядом след в след плетётся, внимает, чтобы тот с валунов не завалился, да в воду не ушёл. Уже на том бережку находится и брошенная впопыхах котомка.       «Феликс... Обернись, достань склянку», — Чимин и думать не мог, что настой, силы прибавляющий, понадобится так скоро, а оно вон как обернулось. Ему в оборот самому никак нельзя, потом в зверя вернуться обратно боится, не сдюжит. А человеком он в хребтах смёрзнет быстро. Это в предгорье, в долине весна силу набирает, а хребты весь год в снегах да холоде.       Феликс звериную шкуру скидывает, в котомку с головой ныряет, выискивая надобное. Пузырь вскрывает лихо, да в раскрытую пасть чиминову его сразу половинит. Горько... Но то и не важно. Важнее то, что омега дрожать перестаёт почти сразу. Мышцы под шкурой силой наливаются вновь, вот только кровь так и жжётся. Чимин и не надеялся, он перетерпит, главное, может снова бежать. И выдрать ещё пару глоток, ежели надобность станет.       Он встряхивается и, пока младший возвращает звериную ипостась, хватает поклажу и семенит вперёд, подрыкивая Феликсу не отставать.       А на рассвете следующего дня Чимин впервые чувствует, что его зоркий, сверкающий синью вековых ледников взгляд тускнеет.