Ты — мой прайд

      Весна пышет, наливается жизнью в каждом ростке буйно зеленеющих трав и в набирающей силу молодой листве густых крон деревьев. Каждый вдох тёплого, влажного из-за недавних дождей воздуха ласкает чувствительный нюх и радует думы.       Чонгук стоит у прируба своей избы и встречает утреннее зарево в предвкушении новой, плодотворной поры. Вот-вот отойдут брачные игрища, коими попеременно заняты его собратья в это время, а затем альфы вернуться к заботам: кто уйдёт в становища в самые чащобы — заготовки леса с зимовья оттащить под навесы у реки на просушку, а кто за рудой отправится — кузням простаивать совсем негоже. Омеги же в это время, как и всегда, молодняк будут пестовать да приплод ожидать — не все, а лишь те, кто на котят решился. Хозяйство опять же в прайде большое — отдыхать некогда.       Его гон отошёл пару рассветов назад, Сумеречная падь до сих вздыхает поди, от его рева маятного. Альфа этой весной омегу крыть отказался, словно за шкирку что-то держало в те дни. Вот и рванул Чонгук, сменив ипостась на звериную, глушить инстинкты охотой на кабана.       Он вдыхает глубже, наполняя грудину свежим духом весны, и совсем не ожидает, что чуткий слух поймает со стороны учебного стана звук тяжёлого рыка. Знакомого, родного рыка. Чонгук, вернувшись в дом, рубаху хватает с сундука у стены и, заглянув к брату в покои, убеждается — не показалось. Хëнджин и этот рассвет встречает на вытоптанной молодняком поляне, выбивая из чурбаков смоляную слезу.       Хёнджин — его младший, восемнадцать лет уж как радует и тешит чонгукову душу. Прекрасный, сильный и неистовый омега. Хотя с виду и не скажешь. Альфа своим думам ухмыляется, неторопливо шагая в сторону заветной поляны. Подходит тихо, иной его лёгкую бесшумную поступь и не услышит, но не младший. Вот только Хëнджин от своего занятия не отвлекается: вкладывая в следующий удар силу, равную любому альфе их прайда.       Гибкий стан, обтянутый тонкой, мокрой насквозь от пота рубахой, двигается лихо, но выверенно. Тяжёлый дрын в крепких ладонях звенит от дюжей силы, с которой омега лупит по расставленным поодаль друг от друга чурбакам. Чонгук, прислонившись к старому дубу, что в сторонке от поляны тенью балует, любуется.       Ему иногда чудится, что в чреве уррты путаница случилась: его брат альфой народиться должен был. Сызмальства ещё, полуслепым котёнком, на чонгуков хвост ярился, без страху цепляясь беззубой пастью, и мявкал угрожающе, словно отберёт кто — делиться-то не намерен. А подлетком уже всех ровесников-альф в страхе держал, особливо тех, кто в омежью сущность его мордой тыкали.       Чонгук поначалу оберегал открыто, памятуя, что младший и впрямь омега, а о них принято заботиться в прайде: лелеять, баловать. Вот только Хëнджин разобиделся и седмицу слова не вымолвил брату, смеряя каждый раз лишь холодом льдистых глаз, что с рождения так и не сменили цвет на привычный янтарь. Альфа принял желание младшего и нянькаться перестал, и Тэхёну, своему ближайшему побратиму, запретил. Другу тяжелее то омежье требование далось — влюбленным селезнем вокруг Хëнджина давно круги наворачивает, едва у омеги успела коса отрасти.       Хëнджин добивает несчастный дрын, очередным ударом ломая пополам, и отбрасывает в сторону бесполезные палки. Плюёт под ноги разочарованно и, смахнув смоляную косу за спину, утирает пот со лба. Ох, Тэхён не зря его с детства кличет не иначе как Яра.       — Опять чуть свет дурью маешься? Что на этот раз? — Чонгук и так знает, чему тревожится брат: бесится, что течка вот-вот грянет. Их травник Баюн по осени сгинул, а другой пока опытом особо не блещет. Настоя на всех желающих не хватает, а младший с охоты припозднился, вот и не успел.       — Ладно всё, вожак, — ерничает Хëнджин: брата вожаком величает, когда раздражён сверх меры и разговоры разводить не горит желанием.       — А коли ладно, чего чурбачки не жалеешь? Поспал бы чуть и молодняк остальной дождался — с живыми силой тягаться всё интересней, — Чонгук не сдаётся, на беседу нарывается. Младший сопит недовольно, понимая, что брат не отстанет, и фыркает.       — Молодняк со мной не шибко спешит сходиться. Старшие все в заботах… Может, ты окажешь честь, вожак?       Чонгук хохочет от души, молодую листву на ветвях тревожа, и шагает вперёд, на ходу сдёргивая рубаху.       — А давай... Давно твоё гузнище отходить хочу, может, хорохориться поменьше станешь, — вожак встаёт в стойку, готовый в любой момент отразить атаку. Хëнджин ему, конечно, не противник, но попотеть придётся: ловкости и изворотливости младшему не занимать. Да и сила в этом теле и впрямь недюжинная.       Омега лукаво улыбается, растягивая пухлющий рот до ямочек на щеках: внутри становится тепло и задорно.       — Ох, Гуки... Своё побереги, — дразнится Хëнджин, примеряясь к броску. Он любит, когда брат находит время с ним его провести, в драках шуточных ли, а может, и за кружкой квасу в полдень, когда в кузне, где Чонгук трудится вместе с Мингю, дышать становится тяжко. В последние годы, с тех пор как на брата легло бремя вожака, Хëнджин всё чаще скучает. Чонгук для него с рождения во всём пример. Всё у того ладно да складно выходит. За всё, что ни возьмётся, всё спорится. Брат самый сильный, самый знающий, самый смелый. Хëнджин с рождения на его хвосте висел, даже уррта не был так близок, как Чонгук.       Сходятся резко, Хëнджин, на верткость свою полагаясь, ныряет брату меж ног, путает да завалить пытается. Только Чонгук тоже не первый раз забавы ради с братом силой меряется. И как бы не хотелось с ходу угрозу свою выполнить — гузнище напороть, — мелькнувший перед носом зад словно и не видит вовсе.       Клубок из двух рычащих тел заворачивается крепко. Вот только Хëнджин вскоре чует, что устал: брат сильный противник, не чета ровесникам, а он ещё и до этого на деревянное чурбачье поистратился. Но так скоро омега силу давно не терял, то всё надвигающаяся течка виной. Бесит.       Хëнджин взрыкивает больше для виду, пытаясь вывернуться из альфьего захвата, как Чонгук всё понимает, да и чует он, что запах младшего течной сладостью тяжелеет. Сгребает со спины и, зарывшись носом в тёмную макушку, собой всем обнимает. Нужным, родным с детства ароматом кутает уставшего брата, отгоняя предтечное раздражение.       — Опять нянькаешь? — Хëнджин фырчит, но из объятий вырываться и не думает. Тревога послушно отступает под действием чонгукова запаха, и он расслабляет налитые камнем мышцы.       — Чего это мне тебя нянькать? Не дитë, поди... — Чонгук тянет ладонь к растрёпанной косе, что змеится по спине младшего, и игриво потягивает. — Что делать будешь без настоя? — всё же вкручивает свой интерес Чонгук. У них секретов и не было никогда. Раньше в предтечку младший под бочок лез, мурчал и канючил, ласки выжидая, пока горчанки не напьётся. А сейчас, вон, драться зовёт…       Хëнджин ëрзает, ёжится в мокрой рубахе от свежего ветерка, что с реки Тишицы веет, а затем, извернувшись в крепких руках, глядит туманным взглядом на брата и, поджав губы, отвечает:       — В сторожку уйду... Под замок.       Чонгук хмурится.       — А Тэхён? Опять не подпустишь? Он же люб тебе, чего ерепенишься?       Хëнджин вздыхает и, откинувшись на спину, тоскливо взирает в чистое небо.       — Ты же знаешь… Тэ спариться хочет, метку, котят. А я... По душе мне он, Гуки, вот только... — омега снова к брату тянется, подхватывает тонкую косицу у самого лица и треплет ту, играясь. — Помнишь, уррта сказку на ночь рассказывал про озарённых, тех, кого Заря друг для друга сводит? Раз и навсегда. А вдруг... Я себя ему пообещаю и встречу свою судьбу. Что будет? Не могу я так с ним поступить!       Вожак губу кусает и даже насмехаться не смеет. Про тот сказ каждый котёнок во всех прайдах знает. Старики еще помнят о таких парах, в давности встречавшихся. И они так и остались бы былой легендой, если бы на прошлых торгах в Срединных землях один из близких ему друзей, Намджун, не повстречал судьбу свою из Южного прайда. Так и ушёл за Хосоком в их земли. У омеги младших братьев полный дом, а он за старшего у них. Вот Намджун и не стал озарённого в свой прайд тягать, пока котята не подрастут.       Чонгук жучка замешкавшегося с лица смахивает и садится, глаз янтарных с брата не сводя.       — Советы давать не стану, Джинни. Ты ещё совсем юный, можешь и обождать: и с альфой, и с котятами. Коли Тэхëна в эту пору подпускать не хочешь, так и быть. В сторожку, так в сторожку. Хочешь, я его за падь отошлю, границы проверить? А то же измается у порога, песни брачные распевать, пока ты...       — Не надо. Я подумаю ещё. Время есть, — Хёнджин тоже садится, потягиваясь, а затем и вовсе поднимается на ноги. — Пойду в Тишицу окунусь, утро с себя смыть. А ты? В кузню?       — Да, дела не ждут. И так всё утро прохлаждаюсь тут.       Чонгук в полный рост встаёт, глазами сброшенную рубаху ищет, когда слышит, как брат привычно ëрничает:       — Пустое утро, конечно, вожак! И дела стоят, и гузнище не бито осталось!       Чонгук рыкает на него, шутливо кидаясь, отчего младший мявкает звонко да улепетывает, срываясь в сторону реки. Лишь смех довольный до поляны слышится.       Рубаха снова скрывает мощное тело вожака, а на его душе легчает: что может быть лучше, когда младший смеётся?       

***

      Маленькое, совсем крохотное оконце из мутной слюды давно запотело, как и тела, что вторые сутки вьются горячим клубнем на низкой лежанке в сторожке, что стоит посреди шумных осин.       Тэхён дуреет от порыкивающих стонов, что ему дарит омега, в которого он влюблён уже несколько лет кряду. Его тихий любовный шёпот опаляет чуткий слух Хëнджина, тот в вязком дурмане словно парит, отдаваясь альфе, что без устали нежит его текущее нутро, вознося к пикам острой нужды раз за разом. Льняные простыни, покрывающие туго набитый лежак, уже давно вымокли насквозь от семени и омежьих соков. Кожа горит от течки и трения, но Хëнджин этого словно и не чует: так ему хорошо.       — Тэ... Тэ-э... Ах... М-м-м... — заполошный лепет подначивает ускориться, и Тэхён утробно рычит, напирая с новой силой. Сильное, гибкое тело любимого, но такого неприступного омеги дрожит крупно, когда снова доходит до края и в один миг, извернувшись, седлает мощь альфьих бёдер.       — Что ж ты делаешь, ярый мой… — и так сбитое дыхание Тэхёна замирает от вида омеги на себе.       Хëнджин зарывается в смоль тугих кудрей и шипит зверем, рьяно скаля белые клыки, упираясь лбом в чужой. Нутро печёт, трепещет, выдаивая из альфы семя. Собственная плоть уже успела выпустить скудную каплю. Омега откидывает гриву влажных растрёпанных волос назад, избегая взгляда, которым топит его сейчас Тэхён.       Топит без жалости, зная, что не может ему дать ответа любимый, но и с собой поделать ничего не в силах. Была б его воля, не сводил бы нежного взора никогда, любуясь самым прекрасным в своём великолепии ягуаром на его памяти.       Тэхён его любит сколько себя помнит. Ещё подлетком был, а уже злопыхателям холки драл, думая, что никто не видит. Хëнджин губы дул и ворчал, что и сам себя в обиду не даст. Чонгук, близкий друг и побратим — они с ним вместе росли и уму-разуму набирались, — скалился, мол, своего брата защитить и сам в силах. Вот только то, что поначалу было желанием оградить младшего от дурных языков, шепчущих, что негоже омеге альфой себя мнить, обернулось тем, что Тэхён без Хëнджина себя и не чает.       Он понимает, что тот к семье не готов, знает, что грезит встретить озарённого. Вот только ему от этого совсем не легче, но Тэхён омегу уважает безмерно, поэтому терпит. И ждёт. Поклялся сам себе, что дождётся, как бы долго не пришлось держать свои чувства в узде. Ему всё равно, кроме Хëнджина, никто не нужен. Ни до сих, ни потом.       Тэхён вжимает мокрое тело в себя, губами ведёт по пышущей жаром коже, собирая терпкую влагу с ключиц, и урчит утробно. Жмурится в удовольствии, чувствуя сильные пальцы в своих волосах, и знает наверняка, о чём сейчас его спросят.       — Опять остригся? — дыхание сбитое, мурканьем перемежается.       Тэхён ухмыляется своему чутью.       — Так сподручнее... Мне косы плести некому, а сам я нетерпеливый в этом, знаешь же...       Омега губы поджимает, в сторону взгляд отводит и на подначку не ведётся.       — И то верно... — Хëнджин с альфьих колен сползает и заваливается рядом, морщась от грязной простыни. Неприятно. Жар течки сошёл почти на нет, но кожа ещё чувствительна донельзя.       Тэхён ложится рядом, глаз влюблённых не сводит, оглаживая поджарый изгиб бёдер. И своему счастью не верит: он чуть с ума не сошёл, когда омега, выслушав через дверь его обещания не вязать, наконец дал добро позаботиться о нём как надобно. До этой поры он мечтать о том только мог.       Хëнджин сдаётся: длинные пальцы к лицу альфы протягивает и ластит за ухом. Взглядом подтаявшего льда нежит красивое лицо, улыбаясь мягко.       — Марьин корень-то где нашёл, заботушка?       С горчанкой завсегда у омег неладно. Мало её, так она ещё и привередлива дюже. Не каждый оборотень отыскать её способен, поэтому к травникам в любом прайде отношение бережное. Своего они вот только не уберегли... А Вонхо учится только, азы постигает. У альф тоже есть свои секреты: не только омеги плодовитость пресекают. Вот в том марьин корень и помощник. Настой с него только долго делается: пару зим выстоится должен, чтобы толк был.       Тэхён, млея, глаза прикрывает, наслаждается нежным почухиванием и гудит низко, на грани шёпота.       — Вонхо запасы перебирал старые в погребке у Баюна. Вот и нашёл склянку... Только он так и не признал, что за настой-то, а намджунов отта, как раз за мазью для колена своего рубленого прихромал. Вот он-то и просветил. Гадость редкая... Пахуч, вонюч и жгуч до икоты.       Хёнджин смеётся над альфой, что жалуется, тычась ему в ладонь котёнком, и журит:       — Да что ты... Горчанка тоже не медовуха, знаешь ли.       — Что? Не пожалеешь даже? — котом ластится Тэхён, лукаво улыбаясь, а сам губами уже по омежьему животу узоры выводит.       Дыхание Хëнджина покой теряет, но он упрямо упирается в разлёт широких надплечий и урчит мягко:       — Подо мной лежак хоть выжимай, не по нраву мне... Порядок нужен сначала, а потом я подумаю: жалеть мне тебя, альфа, или нет.       Тэхён вскидывается, внутри себя ругает, что омеге не угодил, и, не долго думая, тянет Хëнджина на себя, понукая подняться.       — Идём, там кадка свежей воды полна — омоешься, пока я простыни сменю. Ещё и поесть надо...       На том и порешили.       

***

             К третьему рассвету они минуют Стылый утёс. Место особо холодное и ветреное — отвесная стена, как раз на стыке ветров, оттого в любое время года здесь вьюжит вечными снегами. Чимин вспоминает, что судачили, якобы Чонхо свои раны зализывать аж сюда поперся, и понимает — набрехал альфа.       За ними так никто и не пришёл: ни свои, ни тем более чужие — высоко в хребтах лишь ирбисы себя чувствуют как дома. Ну, может, горные козлы ещё. Чимин почти не видит, вся его зрячесть сейчас на вибриссах сосредоточена, да нюх вперёд ведёт. Феликс до сих не добирался ещё никогда, поэтому сзади плетётся, фырча на старшего, что ему б вперёд пойти, мимо западной тропы не промахнётся уж. А там вскоре и к Сумеречной пади спуск начнётся.       Чимин на это лишь встряхивается и велит не жужжать лишний раз: нечего слух ему забивать бормотанием. Он весь как на иголках, один сплошной нервяк. Глаза мутью заволокло, еле очертания виднеются, и Чимин чует, что совсем ослепнет через пару рассветов, если не раньше. Настой, силы дающий, он весь принял до капли, ещё и бестолочь заставил пригубить. Идут долго, а дичи почти нет. Да и козла валить сейчас нет ни времени, ни сил. Вяленое мясо тоже на исходе, как и чиминово терпение: он понимает, что слепота его не просто так — то яд альфий так ему откликнулся. В таких случаях по-разному бывает. Уррта раз сказывал, что у омеги из прайда, на его памяти тоже меченого насильно, ноги отнялись. Так две Луны сменилось, пока яд совсем не вышел и метка не зажила без следа, только тогда ноги силу вернули. Ранэль того омегу отпаивал корнем жизни, так бы неизвестно, как долго ещё маялся бедолага.       А у Чимина, получается, вон оно каким боком вышло. Да и корня жизни у него нет, его сыскать ещё нужно. Ну ничего... Если надо, он всю падь носом перероет, но необходимое добудет. Дойти бы... Лапы опять дрожью заходиться начинают, а настоя нет больше, но он стерпит. До земель Западного прайда немного осталось.       

***

      На лавке у кузни двое. Свечерело, а Чонгук и Мингю только присели квасом холодным сухое горло смочить. От широких плеч, размером с сажень, пар валит, настолько горяча да ладна работа сегодня вышла. Сидят, стынут.       — До Тишицы дойти, окунуться? Или до бани перетерпеть? — Мингю, утирая со лба пот, откидывает сильную шею и любуется вечерним небом.       — Ну коли баня топлена, то можно и перетерпеть, — ухмыляется вожак, почесывая мокрую широкую грудь. — Я вот точно до реки пойду, у меня дома тишь.       — Хëнджин не вернулся ещё? — любопытничает друг, лукаво щерясь.       — Вернулся, отсыпается, — буркает Чонгук и к квасу прикладывается.       — Тэхёна тоже не видать было. Неужели...       — Мингю... Не наше то дело. Видать, не видать. Он на рассвете на зимник к остальным ушёл, лес готовить на переправу. Через седмицу другую вернётся.       Альфа влажные волосы с хвоста распускает и, перебрав заново, затягивает шнурком туже, но с вожака взгляд так и не сводит. Тот задумчиво в кружку с квасом глядит, в уме что-то перебирая, и Мингю решается, спрашивает тихо:       — Чонгук... Ты в этот гон чего, падь распугивая, бродил? Неужто ни один омега не приглянулся? Сону уж точно не отказал бы, да и Ханыль всё увивается.       Вожак взгляд хмурит и цыкает небрежно, но затем всё же делится с другом:       — Не знаю... Меня как обухом вдарило: в паху горит, а на омегу не тянет. Сила словно какая-то держит. Вот я и ушёл секачей гонять. Еле жар угомонил.       Мингю слушает, да головой машет сочувственно. И только рот раскрывает спросить что-то следом, как Чонгук с лавки подскакивает. Потом и Мингю чувствует, слышит, как связь звериная трепещет.       — Сан с приграничья вернулся. Случилось что-то, не разберу пока, — едва выговаривает Чонгук, как тут же перекидывается — уже через мгновение слышится глухой рык, и чёрная громадная тень скрывается в роще, у которой их кузня стоит не первый десяток лет.       Чонгук летит во весь опор, вскоре и Мингю к нему тоже присоединяется, догоняет. Мало ли что там случилось. В поселении сейчас половина оборотней только, а вдруг чужой кто, да с дурным намерением.       Когда роща остаётся позади, как и широкая поляна, на которой прайд праздники водит, Чонгук встречает Сана.       «Что там? Беда?»       «Сам решишь, вожак... Но дело непростое»       Чонгук звериную ипостась меняет снова, Сан, понимая, что от него тоже требуется, перекидывается следом. Мингю фыркает, но шкуру менять не торопится: ясно же уже, что нет в нём надобности, так что он, махнув хвостом, уносится прочь. Его наверняка уррта дома заждался с топленой баней да горячими пирогами.       — Давай по порядку, Сан, — Чонгук янтарный взгляд интересом затягивает, сменяя беспокойство.       — На границе пади с ущельем, в старой берлоге... Там пара ирбисов прибилась. Омеги... Тот, что старше, раненый. Насколько — я не понял, шипит дико. А младший поначалу тоже не шибко рад нам с Сонхвой был, но потом угомонился.       Чонгук слушает и хмурится... Есть у него догадки.       — Сонхва там, я понимаю, остался?       — Да. Младший обернулся, Феликсом представился, говорит, Минхëка сын. Почему здесь оказались, не говорит. Вожака нашего, тебя, то есть, просит.       — А второй? Раненый, говоришь?       — Да, но я не разглядел толком. Малой нам даже нос сунуть в берлогу не дал, кидался. Там от горшка два вершка, а норов бешеный, — всхохатывает Сан, но тут же серьёзнее добавляет: — Кровью шибко пахнет, видимо, совсем плохи дела, а то б дошли уже сами. Феликс этот потом уже понять дал, что старшего не бросит. Братья они вроде...       Чонгук задумчиво губу жуёт: не сходится у него что-то. Он знает, что у Минхёка, вожака Северного прайда, один сын. Точно один... А второй откуда? Может, брешут гости северные? Зачем?       — Ну что же. Надо идти знакомиться...       Вожак перекидывается и сразу рвётся вперёд, не дожидаясь Сана. Летит чёрной стрелой в сторону пади и думает, что отдыхать он сегодня будет не скоро.       

***

             Они почти дошли до земель Западного прайда, когда неприятность эта случилась. Спускаясь к ущелью, Чимин уже едва держал равновесие, но упрямо переставлял лапы, полагаясь лишь на собственный хвост и острый нюх. Глаза заволокло мутной рябью так, что видеть он перестал совсем. Нервировало жутко, но ещё больше тревожило, что сил в лапах почти не осталось. Даже пойманный Феликсом молодой козёл оказался неспособным вернуть хоть каплю мощи. Под шкурой жгло всё также, метка горела огнём, и Чимин понимал, что именно яд забирает все силы. Ему бы настоя правильного... Надо было больше с собой волочь, не надорвался бы.       На последней тропе, что вела к ущелью, прыжок вышел неверным. Он бы не был таким, но Чимин оступился. С почти отвесной стены полетев вниз, он по обычаю расставил лапы, вот только те немощные, по итогу он приземлился жёстко и вслепую. Чимин распорол бедро об острый старый сук, от которого в другое время извернулся бы ещё на подлёте. Рана вышла знатная. Феликс по первости мявкал суетно, пока старший хромал уже по низу. Идти так было дольше и тяжелее: в низинах грязь да поросль непролазная. На закате добрели до брошенной берлоги, вот тогда Чимина последние крохи сил и покинули. Отправив младшего искать мшистый клевер, принялся зализывать своё бедствие, фыркая и морщась. Собственная кровь казалась противной кислятиной, потравленной леопардом. Чтоб ему пусто было за радугой...       Чимин первый почуял приближение чужаков. Двое ягуаров, судя по запаху альфа и омега, двигались в его сторону осторожно, словно примерялись. Или загоняли. Впереди них секачом летел Феликс.       «Чимини... Там эти... Двое!»       Кубарем влетев в берлогу, младший, ткнув пушистый зад Чимину в морду, вознамерился защищать. Стоит, шипит, ерошится. Чимину и глаза не нужны, чтобы знать, как мелочь сейчас выглядит. Несмотря на волнение, что подкрадывается вместе с тяжёлыми лапами чужаков, старшего изнутри опаляет то ли теплом, то ли стыдом: Феликс его защищает, хотя его самого надо сейчас оберегать, а Чимин вот сплоховал. Он надеется, что это действительно чёрные ягуары: на их границе они уже, а значит, других здесь быть не должно. И что вожак их, Чонгук, и правда примет, как обещал Минхёку.       Рык глухой и тяжёлый прошибает до самого нутра. Альфа. Чимин шипит на инстинктах, хочет подняться — младшего за себя запрятать, но бестолочь мявкает грозно и вперёд лезет.       Решили всё быстро. Феликс не стал ерепениться, обернулся в миг, Чимин только успевал прислушиваться, как тот портками шуршит, наготу прикрывая. На ходу переговоры ведёт, представившись — вожака давай требовать. Важный до самых пят, хоть Чимин и слышит в голосе нервяк. Но о том он знает, уж выучил, а альфа, что Саном назвался, спорить не стал. Сказал лишь, что омега его с ними останется. Мало ли... И ушёл.       Второй ягуар так и не подходит, в сторонке обретается, изредка порыкивая в ожидании.       Феликс, рубаху натянув, к Чимину присаживается и морду его ластит.       — Я нашёл ту зеленушку, что ты просил, — и прям в нос ему охапкой тычет.       Чимин чихает и толкает лапой от себя.       «Жуй, до соков жуй и сплёвывай на рану. Кровь остановить надо, до сих пор сочится... Плохо это»       Тяжкий вздох младшего ерошит раненую холку.       «Наладится всё, родной. Просто время надобно... Обузой тебе не стану, не страдай»       — Ты чего, Чимин? Вроде старший, а глупости чешешь. Не обуза ты вовсе. Это мне тут надо каяться: от меня морока одна, — шмыгает смачно Феликс, и тут же вокруг тянет солёной влагой.       «Не плачь... И не морока ты вовсе. Жуй давай, пока во мне ещё кровь осталась», — буркает Чимин, по наитию тычась в мокрую щёку.       Дело идёт медленно, но верно. Мшистый клевер сочный, но кислющий — жуть, но младший не жалуется, нажëвывает упрямо, хотя весь рот уже стянуло. Он почти заканчивает, когда Чимин навостряет уши и принюхивается.       «Слушай внимательно, бестолочь. Я обернуться не смогу — не сейчас точно. Да и на разговоры меня не хватит. Ты не утаивай ничего про себя, а про меня не трепись особо, ладно? А то и про брата уже ляпнул»       — А чего? Стыдишься меня? — младший явно куксится. Чимин уверен, просто доказать сейчас не может.       «Чушь не болтай...»       Феликс и сам понял уже, что ляпнул ерунду. Старший просто скрытный, сам у себя. Привык он так. Феликс к нему лапы стёр таскаться, прежде чем тот стал понемногу открываться.       Чимин вздыхает. Волнительно ему за младшего. У него сейчас внутри всё трепещет, случись чего — и помочь не сможет, в нем сознание еле теплится. Одна надежда, что Чонгук этот окажется честным оборотнем и не обидит его брата.       Омега держится уже из-за упрямства, слепые глаза норовят закрыться, но он их даже бесполезными не прикрывает, иначе — всё — беспамятством затянет. А ему нельзя.       Вожак близко.