Ты — мой прайд

      У входа в старую заброшенную берлогу Чонгука встречает омега. С виду совсем молоденький, чуть старше подлетка, но вожак, присмотревшись и принюхавшись, понимает: почти взрослый, уже в пору вошедший точно, и не первый год как.       Грязь и усталость не могут скрыть нежной красоты, особенно когда огромные глаза горят синью, от которой хочется зажмуриться. Чонгука таким цветом не удивишь, у его младшего тоже они голубые, но больше схожи с льдинками, а тут — летнее небо.       Вожак уркает глухо, когда за ним вслед приближается Сан: неподалёку у дозорных схрон имеется, вот и пригодились одежды запасные. Чонгук ипостась сменяет, тянет из пасти собрата портки и про себя ухмыляется, замечая, как ирбис глаза в сторону уводит в смущении. И правда молоденький совсем.       — Кто ты? И почему здесь? — Чонгук подходит ближе и видит, что омега не боится. Стоит на месте и теперь в глаза смело смотрит, голову задрав. Умница…       — Приветствую тебя, вожак. Я — Феликс, сын Минхёка, вожака Северного прайда, — Феликс взгляд не сводит с альфьего, янтарем переливающегося, и горло прочищает, прежде чем продолжить: — Мы с поселения бежали, пятый рассвет уж сегодня встретили в пути. Отта сказывал, что поможешь, ежели надобность будет.       Чонгук чует из берлоги запахи, и они ему не нравятся: боль, кровь и ещё раз боль. А ещё... запах меченого омеги. Что ж там случилось у них, на северах?!       Он понимает, что своё обещание, данное Минхёку две весны назад, он сдержит, ещё понимает, что если бы тот не артачился и принял помощь сразу, то и беды бы не было. А она всё же пришла в Северный прайд, раз наследник здесь.       — Так что стряслось-то? — не может не спросить.       — Отта передумал меня отдавать, но и Каджун договор не сдержал. Заявился раньше времени, соглядатаев послал впереди себя, ну и... Меня мой старший вывел через хребты, только вот в пути случилось... Всякое — ему помочь бы. Травник нужен.       — Обещание сдержу и позабочусь, покуда надобность будет, — Чонгук озирается на собратьев. Сан рядом, сразу за ним сидит. Сонхва поодаль зевает, им караул менять пора давно. Видно, что уставшие оба.       — Старший твой кем тебе приходится? — вспоминает сказанное Саном Чонгук.       Феликс голову склоняет к груди, глаза пряча, и отвечает тихо:       — Брат он мой.       — Как так? У Минхёка ж один только наследник.       Омега вскидывается вновь и всё также тихо поясняет:       — Наследник один — я. А сыновей двое... Вышло так. Только ты, вожак, с этим вопросом к Чимину не лезь. Не любит он этого... — к концу омежий тон тяжелеет.       Чонгук кивает, соглашаясь. Не врёт гость: он ложь за версту чует.       — Чимин, значит. Сам не дойдёт?       — Нет. Он крови много потерял, да и... Слабый совсем.       — Скажи ему, пусть перекинется. Сам понесу.       Феликс зыркает в берлогу, а затем опять внимание вожаку возвращает.       — Не перекинется. Он... Нельзя ему пока, не сможет.       Вожак хмурится в непонимании.       — Так нельзя или не сможет?       Феликс руки заламывает и за косой тянется привычно, но та спутана совсем, и он откидывает её снова за спину.       — Не знаю я! Сказал, не перекинется.       Чонгук шаг вперёд делает, и омега отступает, пропуская его к берлоге. Та старая и разрыта настолько, что больше на нору огромную похожа. Вожак входит, пригибаясь сильно, и на корточки присаживается сразу.       Ирбис лежит, тяжело дыша, длинный серебристый хвост обвивает крупное тело. Красивый. И без сознания.       Чимин всё же не стерпел. Едва вожак обронил, что обещание сдержит и позаботится, прикрыл глаза, дав слабину, и впал-таки в беспамятство.       Чонгук рассматривает внимательно, в нос бьёт смесь запахов, от которых тянет зарычать и выскочить прочь. Болью сильно пахнет, причём разной. Рана на бедре знатная, но не кровит уже, кашицей залепленная. Морда на лапах передних сложена, и Чонгуку хорошо видна метка: свежая, драная и кровящая до сих. И он вдруг понимает. Рык таки рвётся изнутри. Не поворачивая головы, тихо спрашивает у мальчишки, что за спиной его волнуется:       — Снасильничали?       Феликс так же тихо, почти шепчет:       — Один из них гонный был, пометить успел только... Но я его... того.       — «Того» — это хорошо...       У Чонгука внутри злость ворочается, но он её давит. Плохо дело. Ирбиса так тащить придётся в поселение: оставлять здесь совсем негоже. Вонхо его осмотреть надобно, чтобы лечить безошибочно. А со всей погребкой сюда не приволочешься.       Он трогает кончиками пальцев бледный нос, что в здравости румяниться должен: сухой и горячий шибко. Чонгук цыкает расстроенно и ладони под брюхо сует. Приподняв ирбиса, разворачивается тихонько и выходит из укрытия. В полный рост выпрямившись, располагает на своих плечах омегу, что мягким кулем растекается. Тяжёлый, и даже после нескольких дней нелёгкого пути чувствуются литые мощные мышцы под плотной шкурой. Крупный, как для омеги ирбиса. Чонгук наслышан, что они в звере много мельче черных ягуаров, и ему внезапно любопытно: каков этот Чимин в людской ипостаси? Может, тоже высок и крепок, как его Хëнджин?       Феликс глазища на него лупит, переступая рядом несмело.       — Перекинься. Тебя Сонхва до поселения проводит. Со мной долго будет, — наставляет вожак, окидывая взволнованного мальчишку тёплым взглядом. Вот где птичка-невеличка.       Младший губы жмёт и не соглашается:       — Нет, я с тобой пойду, вожак. Вдруг Чимин очнётся, лучше мне рядом быть. Он не из пугливых, скорей наоборот. Взбрыкнуть может.       Чонгук хмыкает.       — Не очнётся. Жар у него... Но ты смотри сам. Со мной, так со мной...       На том и порешили.       

***

             Вонхо хлопочет, суетится. Знаний не совсем хватает, он так и не успел научиться всему, что знать положено. Баюн сгинул неожиданно, и для всех это стало большой потерей, не только для Вонхо. Остались записи, и на том спасибо, но вот он уж час кряду рыщет в них и теряется. Рану он заново почистил: клевер своё дело хорошо сделал — кровь остановил, теперь заживляющей мазью он густо прошёлся. Вот только жар не спадает, да и что с меткой делать, ума не приложит.       Феликс всё на лавке сидит у самого окна. Поесть успел, прям тут, за стол даже не пошёл.       — Скажи мне, что ты ищешь? Может, я подскажу? — нетерпеливо влезает в сумятицу молоденького альфы Феликс. — Ирбис, которого ты обхаживаешь, сам травник. И я многое слышал от него, когда вместе за всяким в лес таскались.       Вонхо вскидывает любопытный взгляд и возмущённо ворчит:       — А чего молчал?! — затем, сникая, сомнениями делится: — Сила из него утекает словно. Вот думаю, чем вернуть её. Видно же, что зверь дюжий, а не справляется.       — Мы сюда бежали когда, он после укуса, — Феликс на метку кивает, — настой пил, силы дающий. Говорил, легче, хоть и жжется яд всё равно. Вот...       Он подхватывает котомку, что в ногах обретается, и вытягивает склянку пустую.       Вонхо хватает спешно, открывает и внюхивается.       — Девясил и ещё что-то...       — Перга вроде... — морщится омега.       — Точно! — сияет травник и вылетает из светлицы.       Пока Вонхо в чулане гремит, входит вожак, от него чистым духом веет, видно, что успел намыться и рубаху сменить.       — Как вы тут? — Чонгук на лавку к Феликсу садится и на ирбиса взгляды всё бросает.       — Никак... Вонхо ваш пока даже в книжках путается. И Чимин не в себе, так бы хоть он сказал, чем лечить его можно.       Чонгук заинтересованно на омегу глядит и хмыкает.       — А ваш Чимин, стало быть, кладезь? Всё знает?       Феликс фыркает, нос чумазый задрав, но косищу всё равно в ладошку цапает и перебирает, то ли распутывая, то ли, наоборот, в больший бардак превращая.       — Чимин — травник. И знающий, несмотря что молод, — нос задирается выше.       — Даже так… — вожак прикусывает губу, сам себе на уме размышляя. А затем: — Во дворе баня топлена, сходи. Я Хëнджина пришлю, чистой одежды принесёт.       Феликс хочет, очень хочет смыть с себя и грязь, и пот, и весь нервяк. Но...       — А как же Чимин? Вдруг очнётся, а ме...       — А ты в бане! — подрыкивает, перебивая, Чонгук, но затем чуть мягче добавляет: — Не волнуйся... Ты же сам сказал, что он не из пугливых.       Омега с лавки вскакивает и под неё котомку отпихивает. В это время Вонхо с победным оскалом в светлицу вбегает.       — Нашёл! Помню же, что было нужное в баюновом погребе. Ну-ка, подержи ему пасть, малой!       — Чего это я малой?! Мне восемнадцать скоро так-то... — ворчит омега и закатывает рукава, приближаясь к высокой лежанке, где разместили брата.       Вонхо, которому самому ещё и семнадцати нет, сникает смущённо, но извиняться не спешит, отвлекаясь на тугую пробку в склянке, что приходится тянуть зубами.       Вливают настой по капле, чтобы точно всё, что нужно, попало внутрь. Травник половинку оставляет, поясняя, что лучше позже ещё добавит. Вдруг всё сразу, слабость в ирбисовом теле не примет.       Чимин сквозь сон вздыхает тяжко, но положения так и не меняет. Зато нос заметно теряет бледность, подёргиваясь румянцем.       — Иди, Феликс, попарься немного. Тебе тоже отдохнуть надо... — Чонгук видит, как младший с брата волнения не сводит. Он ему сочувствует, понимая, что от своего тоже не отошёл бы, но гостю забота нужна не меньше. Вожак уверен, будь Чимин в сознании, уже давно бы отослал мальчишку от себя отдыхать. Но раз то пока невозможно, то он возьмёт весь присмотр на себя.       Феликс кивает макушкой и, шмыгая носом, к двери идёт, но почти на пороге останавливается, словно вспомнил что-то, и, повернувшись, спрашивает:       — А Хëнджин — это кто?       Чонгук плечи расправляет и с трепетом делится:       — Это брат мой младший. Тебе ровесник почти, на годок старше будет. Он омега, не боись.       От двери фырканье слышится.       — Я вообще-то тоже не из пугливых... — спутанная коса за спину летит. Хорохорится минхëков сын, и Чонгук едва не прыскает от того, как тот на отту своего похож.       Омега почти за порогом теряется, но вдруг, обратно вернувшись, бежит к котомке. Ныряет в неё чуть ли не с головой и гребень оттуда извлекает. И уже через мгновение тяжёлая дверь в светлицу скрипит, скрывая тонкий стан.       

***

      Хëнджин сонный, хоть и проспал весь день кряду. Чонгук его застал за трапезой, когда оголодавшее нутро его с постели заставило подняться. Тело, хоть и уставшее, приятной болью ещё отдающее, гудит сладостью проведённой течки. Как бы он не хотел давать Тэхëну надежду, подпуская в этот раз к своей нужде, жалеть он о том не будет. Кому, как не этому альфе мог он довериться? Никому. Тэ всю жизнь рядом, заботится не хуже брата, а иногда и хлеще. Ведь давно к омеге нежные чувства имеет. Хоть и обговорено меж ними всё давно, но изнутри всё равно совестливо дёргает.       Омега всё же верит в то, что встретит озарённого. Пусть не сейчас, а позднее, но встретит. С детства, когда уррта сказки намурлыкивал, в нём та уверенность зародилась, а уж когда Намджун своего омегу встретил на прошлом торге, то и укоренилась — зубами не выдерешь.       Чонгук в дом входит, заполоняя собой всё сразу. И то не светлица мала, а вожак — высок да плечист. Их изба едва ли не самая большая в поселении. Другие тоже не ютятся, всё же оборотни Западного прайда — лучшие плотники в своём деле. Да и лес величественный, кругом и всюду, не за зря им дан. Их заготовки по всем прайдам расходятся, тем и живут. А ещё руда у них крепкая. По поселению кузни имеются, да не одна. Мастера ковки чёрные ягуары не менее знатные. Вожак один из них. Чонгука Заря да родители наделили с рождения силой и мощью, так он у наковальни их ещё множит.       Этот дом семейным гнездом им приходится. Вот только после того, как отта за радугу ушёл, Чанёль, их уррта, жить здесь оставаться не захотел, как бы дети не настаивали. Уж больно тяжко после смерти своей пары в родных стенах обретаться сталось. Потому сейчас на окраине у самого ельника стоит небольшой сруб, где Чанёль тихонько свои дни проживает. Вяжет теплушки всякие — любит он это дело. Чонгук на торге в Срединных землях ему шерсть, которую с Восточного прайда везут, мешками скупает.       Хëнджин похлёбку из жирной утки сёрпает спешно, едва ли ломтем черствого хлеба не давится. Оголодал...       Вожак напротив садится, умиленного взгляда не сводит. Брат, когда сонный да с набитыми щеками, на пельмешек похож, коими их уррта до сих балует, когда они к нему на ужин нет-нет заглядывают.       — Выспался?       В ответ — глухое «угу» да стук ложки о плошку.       Чонгук хмыкает, широкую мозолистую ладонь под челюсть подставляя, и интересуется дальше:       — Чем займёшься?       Хëнджин похлёбку через край допивает и, утерев пухлый рот рукавом, воззряется на брата.       — Хлеб надо ставить. А то меня пока не было, сухари одни остались. А что? Чего загадочный такой?       Сытый Хëнджин возвращает себе омежью томность и, перекинув смоляную косу на грудь в ожидании ответа, начинает ту неспешно расплетать. Ну как его можно альфой дразнить? Чонгук не понимает. Да — высок и крепок, но изящен донельзя. Да, на схватках в учебных боях с ним никто связываться уже не желает. Но красив до невозможности и натуру свою ласковую, кошачью далеко прятать так и не научился, сколько б не старался. Сам Хëнджин не то чтобы себя омегой не мнит: его дюже бесит, когда ему в то носом тычут — омега то, омега сё... Чонгук знает, что он для брата — первый пример, и что тот на него равняется. И он не осуждает за это. Никогда ему в его омежью сущность не тыкал. Хочет быть сильным, ловким и уметь дать отпор любому — пусть. Самому Чонгуку от этого радостно и спокойнее. Он братом гордится. Любым: хоть сильным, треплющим другим холки и диких быков на охоте валящим с одного броска, хоть ласкучим котёнком на его коленях, свернувшимся в предтечку.       — Гости у нас. Из Северного прайда... И там не всё ладно, так что помощь твоя пригодится мне, особенно по первости, пока на ноги не встанут.       Младший косу бросает распутывать и подбирается весь.       — А ну-ка... Кто? Их много? Почему к нам? — вопросы сыпятся горохом из прохудившегося мешка.       Вожак горло прочищает и рассказывает всё, что знает, с момента встречи в Срединных землях две весны назад.       Его очень внимательно слушают, лишь изредка перебивая красноречивым фырканьем на глупость Минхёка и не менее ярким подрыкиванием, когда Чонгук в своём рассказе доходит до Чимина, раненого и без сознания, оставленного в избе травника.       — Потому просьба к тебе: сходи до бани баюновой, отнеси переодеться младшему. У них с собой, кроме котомки, нет ничего: совсем налегке бежали, что неудивительно — через хребты много скарба не потащишь.       — Ладно, — омега макушкой машет и подрывается с лавки, на ходу думая, что ещё приготовить, как Чонгук его осаживает.       — Джинни...       — А? — младший так и застывает на полшага.       — Я знаю, что с омегами у тебя не особо ладится, но ты на Феликса фыркать не спеши, хорошо? Он напуганный пока, хоть и видно, что норов попритих просто от усталости и волнения. За брата дюже тревожится. Он так-то почти ровесник твой. Может, вы даже сдружитесь?       Хëнджин, не ожидая, что его сходу учить возьмутся, как себя вести, ершится влёт.       — А может, он тебе приглянулся, вожак? Так ты сам тогда портки ему иди меняй, заодно и успокоишь....       Чонгук глядит ласково на взбрык этот, как на дитя неразумное, а у самого от слов брата перед глазами вдруг ирбис меченый да раненый видится. Альфа стряхивает головой, видение разгоняя, и младшему урчит:       — Яра, не ревнуй... И мысли не было: Феликс не про меня омега точно. Не хочешь дружить, так я не заставляю. Просто дай ему время освоиться, они родной прайд покинули не от забавы. И что-то мне подсказывает: наследник Севера без отты остался.       Хëнджин сникает, его скулы стыдливым румянцем опаляет тут же.       — Не ревную я. Но и ты меня носом в мой норов не тычь, воспитанием не обделён: твоё же... — лукаво тянет искристую улыбку и, махнув косой полураспущенной, спешит к себе.       

***

             На дворе солнце ещё ласково нежит, хоть и свечереет скоро. Феликс застывает, не дойдя до бани, млеет, вдыхая запах душистой весны, что в этих краях чувствуется особо ярко. Морщит веснушки на носу и чихает смачно, прежде чем продолжить нехитрый путь до предбанника. А дойдя, оглядывается то на избу, то на баню, отмечая размах строений. Да красоту, коей глаз радуется на любом из них. Правду говорят, что лучше чёрных ягуаров с деревом никто не ладит: они и плотничать, и резьбой украсить могут. Родное предгорье лесом Заря тоже не обделила, вот только ирбисы всё больше к шкурам да выделке мастерство имеют. Самая тёплая одежда да обувка руки их мастеров славит. Любые лютые морозы нипочём.       В предбаннике омега также дивится. Светло, места много. Их баньки на севере всё меньше, чтоб в холода протопить быстрее можно было. Он уже понял из разговору, что сей двор принадлежал Баюну, травнику сгинувшему. У него не было пары, и котят он миру не оставил, и теперь тут Вонхо хозяйничает набегами, когда надобность имеется. И, скорее всего, они с Чимином пока тут и останутся. Вот и думает Феликс, коли травник-одиночка в таких хоромах жил, то в семейных избах и того раздолье, поди.       Омега, раздевшись, в парную вбегает и тут же на полóк повыше лезет. В бане сосновым духом всё пропитано, да пучки трав по углам развешены — преют, ароматами дразнят. Хорошо...       Феликс потеет быстро, в нём кипит всё: хочется скорее намыться до блеска, но он вспоминает про волосы и морщится — с ними особо не разгонишься. Длинные и тяжёлые... Их распутать ещё надобно после скачек по хребтам да грязи в низинах, куда он за Чимином сиганул, когда тот свалился. Вымыть до скрипа, репьи да мусор вычесать. Фр-р-р...       Шибко не разойдешься, в общем. Старший может очнуться в любой момент, Феликс в то всей душой верит. Чимин сильный омега, со всем справится. Он тоже таким хочет быть. Терпению вот ещё б научиться... Ирбисы в целом им сильны и отличаются этим, но у него в крови где-то точно росомахи отметились. Ещё и веснушки эти! Вот откуда?! Солнце на севере скудное, но только луч по весне жарче палить начинает, так всё — буйным цветом лезут на мурчало, а в короткое лето Феликс весь словно мёдом крапленый ходит. Фыр-р...       За суматошными мыслями омега и не замечает, как сам помыться успел, а сейчас в ушат, из липы крепко сбитый, наливает воды погорячее — волос вымыть, вычесанный от репьев. Рядом бочонок малый находится с мыльным корнем, видимо, с утра ещё наведённым. Феликс черпает щедро ладошкой и втирает не жалеючи. Пенится обильно — хороший настой, свежий. Он отфыркивается, глаза прикрыв, чтоб не попало. А то ж защипит до слёз, ходи потом с краснючими зенками, пока не сойдёт. Нет уж, тут торопиться не следует. Если честно, то Феликс хоть и шустрый, и хорохорился там, в избе травника, а на деле устал. Ещё и баня разморила не на шутку... Глаза, что крепко сомкнуты сейчас, кажется, и не откроются больше, силы на исходе. Прилечь бы на полкé в тепле и уснуть до утра, но то просто слабость навалилась. Нельзя в бане спать: о том каждый котёнок знает. Банник гузнище закусает, всю жизнь с рябым подхвостьем потом ходить, позориться.       Феликс волос пенит от макушки до самых концов и уже за ковшом тянется на ощупь, как слышит скрип за спиной. И сквознячок по пояснице тянется сразу.       Мягкий, почти сладкий голос мурчит следом, пуская мурашки по узкой, но крепкой спине:       — Не пугайся... Я — Хëнджин, вожака младший. Я там чистое принёс...       Спинка феликсова распрямляется, а сам омега мыльные волосы отжимает, лишнюю пену стряхивая, да ворчит в ответ, не оборачиваясь:       — Ты бы, Хëнджин, обождал немного. Не привычен я знакомства с голым задом заводить: ни руки протянуть, ни в глаза взглянуть. Лицо в мыле, не вижу ни зги...       Смех тёплый, от стен нагретых отскакивает и ирбисову холку мурашит.       — Прости... Я так-то с тыла тоже не привык здороваться, здесь просто тихо совсем. Подумалось неладное.       Тишина затягивается после сказанного, и Феликс плечами передёргивает. То ли от мурашек настырных, то ли от холодка с двери тянущегося.       — Пойду я, не буду парную студить. Мне тесто ещё ставить... Ты забегай, не стесняйся, познакомимся по-людски. Через три дома вниз по проулку. Он большой, не промахнёшься.       — Спасибо... — тихо оброненное равняется со скрипом спешно закрытой двери. Омега хмыкает под нос.       Хëнджин... Голос до сих отдаётся теплом внутри, а запах, что после себя оставил ягуар, — аромат слабой сладости после течки, забивается в гортань, отчего рот неожиданно полнится слюной. Феликс сглатывает, не понимая, что на него нашло. Не голодный вроде. Вонхо покормил его от души. Сытно, вкусно. Так какого ляда...?       

***

      Хëнджин летит со всех ног до дома, чертыхаясь, и чуть не спотыкается. Отчего внимание отодрать не мог от спины омежьей? Он нагие тела в прайде видит едва ли не каждый день. Альф в основном, да, но и омеги бывают: то на купании в Тишице, то на общей охоте по осени, когда большим отрядом к зиме запасы мяса полнить надобно. А тут...       Маленький. Первое, что бросилось в глаза, и сомнения в правдивости слов брата, что омега с севера почти его ровесник, вспыхнули искрой. Но нет... Приглядевшись, Хëнджин понял, что ошибся. У подлетков не бывает таких ладных бёдер. Весь тонкий, звонкий, а бёдра налитые омежьей красотой, что бывает, только когда в пору они входят. У Хëнджина самого такие... А голос? Бархатный, мёдом льётся, хоть и кусать пробует. Дерзкий...       Ох, кажется, они и впрямь сдружатся. Больно уж гость северный любопытен ему донельзя.