Ты — мой прайд

      Феликс парную после себя в порядок приводит и выскакивает в предбанник, выдыхая тяжко. В теле вроде лёгкость должна быть, но усталость своё берёт упрямо. На широкой лавке лежит рубаха сложенная, штаны и холстина выбеленная, да не одна, чтобы не только тело можно было обтереть. Сразу видно, омежья забота: альфы шибко длинный волос редко носят, едва ли до надплечий. То ли дело омеги — у Феликса вон до поясницы грива вьётся, спасу нет. Но обрезать всё равно не спешит: мороки много, но он ими гордится дюже. Да и отта его тоже косы любит, в роду, видимо, у них — красоваться.       Феликс одной холстиной волосы оборачивает, промакивает, да так и садится на лавку, думами придавленный. Как там отта? Жив ли? Что с прайдом сталось? Он знает, что омеги с котятами в хребты должны были уйти в ту же ночь, что он к Чимину бежал. Там Каджун никого не достанет. Соглядатаи его за ним тогда рванули, как за главным трофеем, пока сам вожак Восточного прайда ещё в пути был. Вот только что же в итоге сталось? Неужто он и правда сирота теперь? Минхёк на третий рассвет так и не объявился — ни сам, ни с прайда никто не пришёл.       Тоскливые слёзы вмиг глаза солить начинают, Феликс смахивает их резко, ругая себя зло. Не сирота он! У него целый Чимин имеется! Младший его сразу, с первого знакомства, своей семьёй признал, хоть тот и ерепенился поначалу.       Но на сердце всё равно тяжко. Живое оно, тревожится за прайд и за отту.       Феликс думы гонит от себя, обтирается и одевается спешно, но всё равно отмечает, что рубаха мягкая, к телу приятная. Великовата только. Неужто Хëнджин этот не своё приволок? И штаны... Да нет же: вот и вышивка ладная, хоть и скромная, по вороту да рукавам имеется. Точно омежья.       Фыр-р-р...       Устал он всё же, ещё и подобными глупостями голову забивать. Спешить надо, свечерело уж, а он всё лапы до избы не доволочет. Как там Чимин, интересно, может, очнулся?       На дворе прохладой после бани веет, воздух становится ещё насыщеннее и дурманит не хуже кружки браги, что дед Сынкван любил шутя подлеткам вместо квасу в руки сунуть на общих праздниках. Только Феликс не позволяет себе насладиться тихой благодатью, скользящей до самого нутра, и в избу торопится.       В светлице никого: ни Вонхо, ни Чимина, что на высокой лежанке в углу обретался. Феликс чуть гребень с руки не роняет от взметнувшегося волнения, но вовремя слышит сквозь звериную связь родное мурканье ворчливое:       «Тебе банник в парной голову задурил что ли, что ты выход из неё искал до сих, бестолочь?»       — Чимин-и-и...       Младший по наитию бежит через светлицу, распахивает дверь в боковушку и видит Чимина, лежащего на постели. Старший носом водит, дрожит вибриссами и жмурится слепыми глазами. Феликс, как бы не хотел с лëту зарыться в густой серый мех, отдергивает себя ещё с порога и тихонько присаживается у лежанки, с трепетом ладонями поводя по морде.       — Как ты? Болит?       «Болит, но терпимо. Лапы только бесят. Дрожат ещё пока, но завтра точно встану. А ты как? Не голодный?»       Феликс хихикает, почёсывая старшего под челюстью, и, улавливая зарождающееся мурчание, отвечает:       — Накормили, в баню отправили. Всё ладно, Чимин. А ты? Есть поди хочешь? — суетливо вскидывается омега, но на него недовольно мявкают.       «Обожди суету наводить... Не хочу я есть. Меня этот мальчишка настоями напоил до тошноты. Мутит ещё»       — А где Вонхо? — омега головой крутит, высматривая из-за открытой двери, и холстина с волос опадает, рассыпая те снежной лавиной.       «Я этому невежде советов надавал. Ушёл искать корень, про который я сказывал тебе. Говорит, у травника, что здесь жил, запасы разные остались, может и найдёт нужное»       Феликс под бочок ложится, стараясь не тревожить больные места брата, и лицом под морду чиминову утыкается.       «Ну куда ты, мытый, лезешь, я ж пачканый весь...» — привычно ворчит старший, а сам сквозь боль заводит мурчалку.       — Пусть, я потом ещё помоюсь. Так хочу полежать... Я немножко, — канючит Феликс, и Чимин тарахтит громче. Ожидаемо хватает пары мгновений, когда старший понимает, что вымотанное дитё сопит без задних ног.       Вошедший тихо Вонхо застывает, залюбовавшись. Свернувшийся калачиком омега на краю постели словно малый котёнок, лишь водопад серебристых волос, рассыпавшись, стекает до полу и стелется, намекая на истинный возраст.       Звериная связь, что далась ему с Чимином не сразу, дрожит, прежде чем травник в своей голове слышит:       «Нашёл?»       Вонхо вздыхает расстроенно.       — Нет. Ни в чулане, ни в погребке. Завтра в падь зверем придётся идти. Не волнуйся, я, может, всего еще не ведаю, но нюх у меня лучший, как и положено. Иначе Баюн не стал бы меня натаскивать сызмальства.       «Накрой его, будь добр. Среди ночи вечно мёрзнет и ко мне лезть начинает. Не ирбис, а недоразумение», — и вопреки своему ворчанию Чимин тычется младшему носом в ухо и, урча, начинает вылизывать.       Вонхо, глядя на это, хмыкает.       — А ты, стало быть, против?       «Поговори мне ещё...»       Травник улыбается и отходит к сундуку у окна. Достаёт стёганое одеяло и, накрыв омегу, спрашивает шёпотом:       — Ты уверен, что корень живительный зрение вернёт?       Чимин перестаёт вылизывать брата и, вздохнув, отвечает:       «Не уверен. Но если не он, то я не знаю, что поможет»       

***

      Рассвет румянит небесную синь, когда Хëнджин затевает тесто на хлеб. Он, может, и не образец покладистого омеги, но готовить приучен. И на этом всё. Нет, в избе чисто, во дворе убрано, а у печи наготовлено. Но вот рукоделием он не страдает. Уррта давно рукой махнул на то, что дите его спицы гнёт да нитку рвёт. Мучить не стал, в общем.       Зато в крепких жилистых руках тесто спорится.       С вечера, вернувшись с неудачного знакомства, Хëнджин от неловкости чуть не забыл опару поставить. Чонгук с порога ещё любопытничать начал, не хуже сороки: что да как... На что омега рыком отбрехался так, что вожак, раскинув умом, лезть больше пока не стал и отдыхать отправился.       С первыми петухами Хëнджин уж кухарится вовсю. Даже не сонный, хотя полночи простыни сбивал, памятуя об омеге, что думы его свербит неустанно. Вот и сейчас, замешивая тесто, в голове звучит густой патокой дерзкий голос, да взор застилает узкая спина с тонюсенькой талией. Омега диву даётся: мокрая грива светлых волос до самого пола в парной стелилась. Как этот ирбис только носит подобную тяжесть с его-то росточком?       Фыр-р-р...       Кадка с тестом ближе к печи в тепло ставится, и Хëнджин, руки оттирая, тянется за горшочком, каши наварить к утренней трапезе. Скоро старший проснётся, а у него аппетит знатный, так что омега, не долго думая, заводит ещё и тесто на оладьи, да пожирнее.       Когда Чонгук встречает новый день, на столе уж всё готово, тряпицей накрыто, своего часа дожидаясь, а младший без суеты хлебá на расстойку ставит. Вожак во двор уходит и возвращается скоро, оставив сонливость в кадке свежей воды, и на лавку садится, но трапезничать не спешит — за братом наблюдает. Тот ловко со своим делом управляется и, присев напротив, здоровается:       — Доброе ли утро твоё нынче?       — Доброе, Джинни. А ты как? Не спалось вроде тебе, или мне показалось?       Хëнджин улыбается, наливая травяного взвару, и плошку с кашей двигает брату под нос.       — Показалось. Ешь...       Чонгук послушно за ложку берётся и ест. Мычит от вкуса, головой кивая — нахваливает.       Младший посмеивается, пухлые губы растягивая, и сам приступает к завтраку.       Разговоры за утренним столом короткие: куда, когда, с кем.       Чонгук доедает быстро, губы обтерев, благодарит брата и почти уже уходит, когда в дверь стучат.       На пороге Вонхо переминается.       — Случилось чего? — вожак брови хмурит, хотя чует от травника спокойствие.       — Вчера не стал тревожить, поздно уж было. Старший омега из северных в себя пришёл. Сейчас спит ещё, но, думаю, как проснётся, на лапы встанет.       Вожак к столу машет, приглашая альфу присесть, но тот отказывается.       — А что? Так и не перекинулся?       — Нет пока. Не скоро ещё, я думаю. Мне в падь бежать пора, он мне советов вчера за шиворот насовал, как только глаза открыл, так что спешить надо. Омега сильно не привыкший калечным себя чувствовать. Чую, намаемся...       Хëнджин прыскает, оладьем чуть не давится, думая, что если уж младший кусачий, то старший и подавно плешь проест.       — Забавы в этом мало, — ворчит травник, — не видит он. Метка эта травит его сильно.       Вожак вскидывается на услышанное.       — Как не видит? Совсем?       Вонхо вздыхает тяжко и таки садится за стол. Хëнджин, алея стыдным румянцем за веселье не к месту, гостю взвару наливает спешно, пряча за суетой смущение.       — Совсем. И говорит, пока метка, будь она не ладна, не сойдёт, то и зрячесть не вернётся.       Тяжёлая лавка скрипит от веса Чонгука, когда тот присаживается сызнова. Вопросов тьма...       — Так что нужно-то? Ну... Чтоб сошла?       — Корень жизни пойду искать. Он как раз только в пади и водится. Но сейчас цветёт всё, тяжко мне придётся, хоть у него и дух особый и ни с чем не спутаешь.       — Так давай я с тобой пойду, мой нос твоему особо не уступает, — вдруг влезает Хëнджин. — Ещё можно Уëна взять, тот тоже нюхом сильный. Лекарскому не чета, конечно, но всё же подмога. Говорят, от такой метки боль жгучая шибко, словно диких ос под шкурой дразнят беспрестанно.       Чонгука передёргивает, а изнутри рык поднимается за чужую боль.       — Так я не против вместе пойти, до Уëна добежать тогда надо, — обращаясь к омеге, Вонхо поднимается с места и, словно вспомнив важное, замирает, возвращая внимание вожаку. — А... Обернуться не хочет, так как в звере он пока, то другие чувства помогают, раз глаза не видят. Но ему надо шкуру скинуть: в бане париться почаще, чтобы яд пóтом тоже уходил. Весь вечер на меня фыркал, отказываясь. Обузой всё боится стать.       — Да как же... Младший за ним хвостом увивается, видно же, что души не чает в брате. Откуда такие думы? — сводит брови в недоумении Чонгук.       Вонхо к двери шагает, с Хëнджином переглядываясь, и бубнит:       — Не знаю, вожак. Но там не просто всё...       И уходит.       Хëнджин доедает наскоро и к себе убегает. Возвращается быстро, на ходу гребнем пряди вычесывая. А пока заплетается, брату отчёт даёт:       — Так... Я до уррты сейчас, попрошу, чтобы хлеб до ума довёл. Его скоро в печь ставить, а тут видишь, как оно складывается. А потом тоже до Уëна побегу, чтобы вместе в падь отправиться. Там кто сегодня в дозоре?       Чонгук висок трёт в раздумьях.       — Минки и Юнхо. А тебе зачем?       Омега шнурком туго косу связывает и, откинув за спину, хмыкает.       — Да так. Знать просто хочу. Ты в кузню? Или другое уж надумал?       — Иди уже, Уëн без тебя усвистает, с него станется.       Хëнджин, буркнув «ясно», вылетает за дверь, оставляя брата с раздумьями в потяжелевшей голове.       Чонгук, что-то для себя решая, прибирает со стола и, накинув свежую рубаху, отправляется к дому, в котором нынче ирбисы гостят. А гостят ли? Что там в их прайде сейчас? Жив ли вожак? Сможет ли наследник вернуться в родной край? Снарядить надобно отряд да отправить разведать. Чонгук со старшим, Чимин который, ещё не разговаривал, но без того понятно, что Каджун договор, скреплённый при всех вожаках, нарушил. Как и Минхёк. И всё это так оставлять нельзя.       Уже на подходе к тыну баюнова двора вожака охватывает трепет. С чего вдруг? Ему ль пристало волноваться или это не оно? Распахивая калитку, он отмечает, что та даже не скрипит: Вонхо сноровистый, хоть и годами молод, а за чужим хозяйством хорошо следит. Ещё и за родным домом на нём пригляд, хотя родители ещё в самом расцвете. Везде успевает, молодец такой.       Вот только до крыльца Чонгук так и не доходит, застывает неподалёку, разглядывая ирбиса, что на крыше прируба бока на солнце греет.       Но ему долго любоваться не дают. Из избы выскакивает вихрь: коли не весна на дворе, вожак бы сказал, что снежный. И он даже теряется, за что ругает себя молча, ведь такого, чтоб оторопеть, давно уж не было. Так давно, что и не вспомнить.       На крыльце так же растерянно застыл Феликс. Вчера ещё — чумазый, тревожно дергающий спутанную косу, которая и цвет свой растеряла, выпачкавшись за немалый срок непростого пути. Тогда еще Чонгук отметил, как ярко сверкают глазищи на пол-лица, да и за грязью хорошенькость не спрячешь. А сейчас вожак оторопь всё равно скрыть не может.       Лунное серебро волос гладью стекает за узкими плечами, длины и не видать. Чистое лицо, всё с теми же глубокими озёрами глаз, миловидно до желания зажмуриться, особенно когда он замечает россыпь солнечных росинок, что бликуют в утреннем свете. В его прайде много красивых омег, да что там много — все хороши без разбору. Но то красота жгучая, пылкая. А здесь же — льдинка, искрящаяся на солнце. Вроде и холодная, но рука так и тянется потрогать.       Чонгук мысли стряхивает, понимая, что неприлично долго пялится, и, не успев открыть рот, чтобы наконец поздороваться, тянет улыбку, сам того не ведая. Потому что Феликс улыбается ему задорно, сверкая рядом белоснежных зубов с очаровательными клычками.       — Утра, вожак! — весело гаркает омега и, не сбавляя тона, тараторит дальше: — А мы с Чимини завтракать собираемся! Его наконец-то не тошнит, так что надо наверстать. Я там каши с грибами натомил, мяса ещё — Вонхо с первыми петухами свежего приволок, и я ещё пирог с тыквой затеял, будешь?       Чонгуку даже вглядеться хочется пуще прежнего, чтобы понять, куда помещается сей зычный голос, что при этом гуще мёда соснового.       Феликс, ответа не дождавшись и, видимо, всё для себя решив, с крыльца слетает, босыми ногами траву топчет и, отбежав чуть поодаль, задирает голову. Ладошку к глазам приставив и от ярких лучей скрываясь, зовёт брата.       — Чимин! Спускайся! Пора подкрепиться и знакомиться тоже. Вожак пришёл.       Феликс не ждёт, шустро вбегает по ступеням наверх обратно, бросая мимоходом:       — Не стой же, ну? Заходи...       И был таков.       Чимин потягивается, принюхивается и спрыгивает с прируба чуть поодаль от вожака. Спрыгивает вроде ловко, но на заднюю лапу чуток заваливается. Той ещё время не вышло — заживать и заживать. Принюхивается снова и неспешно делает шаг ближе. По шкуре виднеется нервная рябь, словно мешает что-то, но в следующий миг Чонгук чувствует, как к нему тянутся, учтиво взывая к звериной связи. Он тут же тянется в ответ, его альфа внутри порыкивает, приветствуя, раскрывается навстречу, и вот уже в голове слышится мурчащий снежинками голос.       «Здравствуй, вожак! Может, и с опозданием представлюсь, зная, что младший уж вытрепал всё, но вроде как полагается: Чимин меня звать»       Колкие мурашки разбегаются от холки и ниже, спускаясь к пояснице, а изнутри, наоборот, теплом топит. Чонгук непонимание происходящему подальше заталкивает, голову склоняет чуть ниже — ирбис-то ему по пояс будет — и отвечает учтиво:       — Добро пожаловать, Чимин! Меня Чонгуком зови. А младший твой особо не разговорчивый был: что-то, конечно, сказывал, но, думаю, ты поболе знаниями наделён. Поговорим?       Омега фыркает и вроде ответить хочет, как тут...       — Чимин! Стынет же всё, ну! — гремит с приоткрытой двери, а затем и сам Феликс показывается. Щурит синий взгляд, оглядывая открывшийся вид, и ахает: — Ты чего это Чонгука не пускаешь? Разве можно так, Чимин?!       «Зайди, вожак, Зари ради... Пока бестолочь меня на весь твой прайд не напозорил. Заодно и поговорим...»       Омега разворачивается и, покачивая длинным хвостом, отходит, подхрамывая, к крыльцу, затем одним прыжком перескакивает, оказываясь у открытой двери, и, обернувшись, словно желает бросить взгляд, забывая, что он бесполезен, мявкает, поторапливая.       Чонгук идёт следом и взгляд тот невидящий ловит всё равно. Белой пеленой подёрнутый, с длиннющими чёрными ресницами, даже такой — завораживает. Но тут же мысль одолевает: какие они, живые глаза Чимина? Та же яркая небесная синь, что у Феликса, или горный вековой лёд? Вожаку очень хочется узнать, вернуть этим глазам не только красоту, но и острый взор, коим особо славятся ирбисы. Он даже представить не может, что испытывает сейчас этот оборотень, наверняка привыкший полагаться на свои силу и умения. И даже за столь малый разговор во дворе Чонгук понял, что Чимин один из самых сильных духом омег, что встречались на его пути. По наитию ли, альфьему чутью или вожачьей чуйке, но понял. Веет от него чем-то особенным.       В светлице младший гремит плошками, накладывая свои старания. Чонгук отмечает, что за короткий срок, пока он с Чимином любезностями обменивался, Феликс успел своё богатство в две косы сплести.       Альфа поесть завсегда горазд, но Хёнджин его уже накормил досыта, так что он едва успевает о том предупредить.       — Феликс, я ж из дома только — кормленый. Взвару мне налей, и на том спасибо.       Омега взглядом Чимина ищет — тот у окна прилёг и носом румяным водит. Серебристая шкура снова рябью идёт. Видно, беспокоит всё же яд в крови, но тот терпит, лишь вздрагивает иногда и вздыхает особо тяжко.       — Что, и пирога не отведаешь? Тыкву не любишь, да? А с чем любишь? — младший тараторит расстроенно, но не сдаётся.       «Феликс! Угомони трещотку свою... Вожак не на смотрины пришёл! Налей взвару, как сказано, и миску мне с мясом сюда подай, я за стол зверем не сяду...»       — Может, перекинешься, а? — тон Феликса ласковый, не чета ранее слышанному, словно мягкой лапкой трогает. Чонгук переменам этим диву даётся, но за стол садится, лицом к старшему из омег повернувшись, и слушает внимательно. Ему понять надо, как оно тут всё...       «Миску ставь, упрямый...»       Младший губу закусывает, и видно, как глаз блестит влажно. Расстроился... Но в миску каши сначала кладёт, а сверху мясом щедро сдабривает.       Пахнет вкусно, и Чонгук даже жалеет, что дома уже поел.       Феликс ему взвару ягодного наливает, горячего ещё, и макушкой машет, вот, мол, пожалуйста, как заказывали. Сам тоже за стол садится и, бросая грустнющие взгляды на брата, грибы из каши выковыривает, без аппетита перебирая ложкой.       Вожак кружку со стола тягает, вдруг встаёт с лавки, переступая, и идёт к окошку ближе, где омега угол себе облюбовал. Тот мордой в мясе уже. Ест аккуратно, ни единой крошки мимо не валится. Чонгук садится рядом, прямо на пол, и дальше взвар прихлёбывает, как ни в чем не бывало.       Чимин замирает, приподняв морду и головы не повернув, недоумением бурчит глухо:       «Ты чего это удумал? Феликс чавкает шибко?»       — Да я ещё ни ложки... — возмущенно доносится от стола.       — Ну ты за стол зверем идти не желаешь, и я то не осуждаю... Но мне-то кто мешает с тобой здесь с удобством расположиться? Заодно и поговорим, как условились. Ты ешь-ешь... Вонхо говорит, силы тебе чтобы удержать, нынче многое надобно. Опять же баню топить почаще, чтобы яд согнать...       Чимин вздыхает, прекрасно слыша, как младший ложкой начинает мести без разбору из плошки, и уже через несколько вдохов лавка шаркает по половицам, и, явно на ходу дожевывая, Феликс, брякнув неразборчиво «я на двор», выметается из избы.       Чиминово терпение так-то годами взращенное, но и оно усталостью от боли беспристанной истончается.       «А ты что же, вожак, со мной заодно не только с пола будешь есть? Может, и глаза себе повяжешь наглухо? Чтоб уж точно положением моим проникнуться, м?» — шипит раздражённо, морду повернув к соседу незванному.       Чонгук сидит и оплеухой наслаждается: улыбка шире некуда, в кружке с взваром прячется. Но недолго — рот в кучу собрав, альфа низким рыком стелет.       — Ты можешь фырчать сколько вздумается, Чимин. Вот только ты в мой прайд пришёл с наследным котёнком под боком, помощи просить Минхёку обещанную. Я слово своё держу — вот изба, живите, защита и всё нужное — всё дам. Ты раненый... И рана твоя непростая. Вонхо с младшим моим давно уж зверем рыщут по пади в поисках корня, что ты стребовал. А коли сказал травник — в баню, значит, в баню... Чего ерепенишься? Феликс вон солнышком светится, что ты в себя пришёл да каши с мясом захотел, — ослепнуть можно. Старается, хочет угодить родному человеку.       Омега хвостом бьёт по половицам с такой силой, что ещё чуть, и щепки полетят.       «Всё ладно да складно у тебя, вожак. Только ты забыл, что я не твой прайд. И управляться мной ты не станешь. Голову мне не морочь со своей заботой. Ты Минхёку обещал дитё его приветить, вот и привечай. Со мной нянькаться не надобно. Я всю жизнь сам у себя. Глаза мои не навсегда калечные — заживут. К тому времени и младший освоится. А как всё сложится да сладится — я обратно в родные хребты вернусь. Там мой дом. Минхёк мне вожаком не был, и ты не станешь!»       А вот сейчас не до улыбок Чонгуку. Это как так, без прайда? Да и... Ладно. Видимо, не время пока в душу лезть, вон, с пол-оборота завёлся гость северный. Успеется ещё…       — Доходчиво. Я пойду, пожалуй, только ты мне ответы дай, чтобы думы мои угомонить: вы же братья с Феликсом, отчего ж Минхёка оттой не зовёшь?       Фырканье ирбисово красноречиво донельзя.       «За каплю семени оттой не величают. Пояснять не надобно?»       Так вон оно как...       — Нет, куда уж понятней.       «И на том спасибо...»       Чонгук на ноги поднимается, а Чимин вслед даже усом не ведёт.       — Знакомству всяко рад, как бы то ни было. Я тебя услышал: у тебя свой уклад, у меня — свой. Норов твой мне понятен, только мой тоже в карман не засунешь. Заботу положенную всё равно тебе давать буду. Хочешь — давись ею, хочешь — принимай... Решишь как-нибудь, не подлеток уже.       Шаги уходящего альфы лёгкие, несмотря на мощь, но оно и понятно. Все кошачьи такую поступь имеют. А то, что вожак Западного прайда силой пышет немеренной, Чимину для того глаза не надобны. Он его как только у тына учуял, пожар под шкурой, надоевший своей жгучей болью, ещё и замурашило. Вот только омега так и не понял, с чего вдруг: Минхёк тоже вожак сильный, как для своего прайда. Высок, силён безмерно, да и альфья мощь за версту чувствуется. Но вот чтобы мурашило, да ещё и загодя — не было такого никогда. А может, то от того, что кровь в них одна?       Чимин так понять и не может, от чего ж его с Чонгука этого трусит: шкура то и дело рябью заходится. То ли пахнет манко вожак, то ли жар от него особенный?       А может, бесит просто? Ишь, указывать он ему будет: ходить в баню или нет. Не хочет Чимин перекидываться, углы по избе сшибать, бродить. Ещё и младшего в няньки?! Не бывать этому. Перетерпится. А там, глядишь, и заживет всё. Лишь бы корень нашёлся.