Ты — мой прайд

      Размеренное дыхание кузнечных мехов всегда вводило Чонгука в покой, и даже самые суматошные думы убаюкивались у горна, за работой. Вот и сейчас: тяжкое дуновение со свистом разгоняет угли почти добела, а вожак, не сводя задумчивого взора с очага, перебирает в голове утренний разговор с северным омегой.       Чимин суров. Как и край, в котором он родился и жил, пока минхëковы решения не привели к тому, что пришлось отринуть привычный уклад и бежать на чужбину, спасая жизнь наследника прайда. Вот только сам Феликс тоже рос в одной с ним стороне, впитывая тот же нрав и устои Снежных хребтов. Отчего же младший светится и журчит горным ручьём, тянется, не стесняясь, и Чонгук уверен, что не пройдёт и седмицы, как будет скакать по местным угодьям в поисках дичи, прежде перезнакомившись с каждым встречным-поперечным? И то не в зрелости дело. Феликс просто сам таков — открыт, смел и весел.       А Чимин... Отчего в одиночестве прячется? Прайд даже свой не признаёт? Как без семьи и заботы? А коли вырос без отты и привык к тому, то отчего же младшего пестует, как дитя своë? Отчего Минхëку не отказал: родной дом оставил по просьбе, да не простой, а перевернувшей всё, что было сердцу привычно и дорого?       Заготовка под петли для новых ворот доходит до нужного, Чонгук мысли свои обрывает и обращается к Мингю:       — Пора...       Друг клещами подхватывает ее из горна, Чонгук лишь вздохнуть успевает и выпустить горячий воздух из грудины, как заготовка на наковальню перекладывается. Вожак тут же кувалду сгребает в крепкий кулак и опускает ту чётко: искры задиристым снопом радуют глаз, и Мингю проворачивает кусок руды под каждый удар, что выверяет Чонгук.       Работают слаженно, единой мощью дело своё лелеют. Будущая петля окунается в кадку с родниковой водой — стынет, источая густой, непроглядный пар, наполняя кузню знакомым тяжёлым духом дымной окалины.       А пока дело спорится, думы послушно в ряд строятся.       

***

      Вонхо возвращается в баюнову избу вечером. Устало переставляя ноги, он садится за стол и сверлит карим взглядом горшок с душистым варевом. Видно, что младший без дела не сидел весь день: на столе ужин сытный, да взвар травяной парит. В светлице чисто, пахнет свежестью, а по выскобленным половицам ступать неловко, до того сияют.       Самого вот только не видать. Как и Чимина... Стоило о том подумать, как дверь, поскрипывая, отворяется, и на пороге появляется Феликс.       — Ой! Ты вернулся. А мы как раз трапезничать собирались, — омега тянет улыбку, но та выходит скудной. Он обходит стол, тянется за плошками, что намытые своего часа дожидаются на полке у печи, и стихает совсем.       — Чего кислый такой? С Чимином что-то? — Вонхо уставший глаз щурит, отчего кажется, что не молоденький он вовсе, а умудрённый летами муж.       Феликс сразу не отвечает, словно в себя сначала заглядывает, ответ выискивая, но затем, вздохнув как-то тягостно, садится напротив, так и не выпуская утварь из рук.       — С Чимином без изменений особых, но хромает меньше — и то хорошо... Я мазь сменил, рана уже не так взгляд страшит. Скоро совсем заживёт...       Травник из-под тряпицы булочки припрятанные тягает и, вгрызаясь в сдобную мякоть, бормочет:       — Так а чего не весел? Умаялся?       Феликс задумчиво плошки ставит и, подперев ладошкой острую челюсть, говорит тихо:       — Умаялся... Уговаривать упрямого брата обернуться. Седмицу уж в звере ходит, нельзя же так!       — Нельзя... — вторит Вонхо. — Где он?       Омега глаза ввысь упирает и бормочет глухо:       — Как полдень отошёл, так с охлупня не слазит. Скоро рана заживёт, ещё повыше себе место искать пойдёт. По хребтам тоскует... — Феликс снова поднимается из-за стола и, бросив травнику «ешь давай, не жди никого», выходит из избы.       Солнце, порадовав за день, мажет тусклыми красками, расцвечивая небо затухающим заревом. Чимин урчит недовольно, понимая, что спуститься всё равно придётся, когда слышит, как младший вновь выходит во двор и, застыв под прирубом, стрекочет тише сверчков, что распелись ближе к вечеру в густых зарослях малины за баней:       — Чимини... Слезай уже. Ужинать пора давно... Хватит там сычом сидеть. Вонхо вон вернулся, но ты ж и так уже знаешь. А коли знаешь, чего в дом не идешь? Я про корень даже не спросил, забегался, а ты? Неужто интерес не жмёт? Чимини...       «Иду, не стрекочи...»       Бесшумный прыжок — один, другой — и вот на крыльце уже появляется. Ирбис массивной тенью движется мягко, едва прихрамывая, но Феликс уверен — терпит. Как и всегда. Не настолько ещё зажило, чтобы ровным шагом выписывать.       Старший мявкает тихо и лбом широким брату в живот трётся, поуркивая:       «Пойдём? Пахнет вкусно, аж брюхо сводит...»       Младший угукает, почёсывает меж ушей и хочет привычно зарыться в густой мех на холке, но вовремя отдёргивает руку, вспоминая про метку. Она, в отличие от раны на бедре, и не думает заживать. Кровит потихоньку, хоть чем на неё не лей и не мажь. Пустое...       Войдя в дом, Чимин привычно отходит к окну и усаживается в ожидании миски с едой. Судя по запаху, младший натушил крольчатины целый котелок. Ему, если честно, хочется сырого мяса, но он заталкивает подальше потребность зверя впиться зубами в парну́ю дичь. Омега понимает, что это из-за того, что ипостась ирбисова вверх брать пытается. Но он терпит. Мало того, что младший привязанный к нему сидит в четырёх стенах, а коли Чимин человеком обернётся, так и вовсе будет ходить за ним, как за дитём беспомощным. Стыдоба...       «Вонхо! День удачный ныне? Порадуешь?» — урчит омега, прислушиваясь к равномерному стуку ложки о горшочек с наверняка жирной похлебкой.       Травник усмехается тихонько, вот только Чимин всё равно слышит. Ждёт ответа терпеливо — уж в этом ему равных нет.       — А чего ж не порадовать? Думал, не спросишь...       «А ты не думай в следующий раз. Не всегда оно на пользу. Не томи, ляд тебя раздери...»       Альфа прыскает едва ли не по-омежьи и, отложив в сторону ложку, интерес ирбиса, нет, обоих — Феликс тоже затих, замерев на полшага от печи с миской крольчатины в руках, — подогревает.       — Нашёл! — хорохорится, по-индюшьи раздуваясь. — Хороший корень, знатный! — прорывает на восторг травника. — И Хëнджин нашёл, аж два! Жирные, соком полны. Настоя много выйдет и хватит надолго.       — Хëнджин?.. — лопочет Феликс, отмирая, и торопится к брату, ужин под нос поставить. Внутри всё заходится от знакомого имени, аж до глотки сердечный перестук доходит. Да что же это? С чего бы?!       «Добрые вести, Вонхо! Благодарствую и рад, что так быстро справились. А... Хëнджин у вас кто, коль нюх такой дюжий имеет?» — и волнительный трепет на младшего его оказывает, неожиданно понимает Чимин, которому и ухо к груди брата прикладывать не надо, чтобы слышать, как там сердечко взбаломутилось. Не от радости за найденный корень уж точно. То другой трепет — особый.       — Это вожака младший, — втискивается в разговор Феликс, рукав на рубахе перебирая пальцами.       — Да, Хëнджин — чонгуков брат. Нюх у него и правда чувствительный донельзя. Да и сам весь...       — Какой? — торопливо вкручивает свой интерес Феликс, даже скрыть не пытается.       Чимин мордой в мясо ныркает, слушает да на ус мотает. Ну ты гля... У бестолочи-то любопытством голос сочится, да пятка правая притопывать начала — от Вонхо не отстанет теперь явно. Ну и пусть... Может, от Чимина отвлечётся со своими уговорами.       — Ну весь... — травник, пытаясь, видимо, подобрать слова нужные, замолкает. Пятка феликсова в заячье топотунье едва не срывается, пока Вонхо снова рот не открывает: — Хëнджин — омега, но только по рождению. Сила и норов, скорее, альфам присущи. Сызмальства такой. Привыкли уж все... Он и на охоте первый, и лес валить, и лося в один присест. Всяко может, в общем. И то не удивительно, с таким братом...       «С каким?» чуть не срывается уже с чиминовой пасти, но он вовремя себя тычет мордой в миску поглубже, лишь фыркает глухо. Ляд бы с ним, с этим вожаком! Ещё знать о нём больше нужного... Больно надо.       «И что ж альфы нет у него?» — бурчит Чимин, вылизывая миску дочиста, думая, что с таким омегой, поди, и сладу нет.       — А то я не ведаю... Но не спаренный – это точно.       — Вонхо... — младший за стол наконец садится и торопливо похлёбки себе наливает, — я опару хочу поставить на ночь, а закваски готовой нет. Муки-то в кладовке полно, да и другой всякой снеди. Баюн ваш хорошим травником был, раз несли столько.       Альфа макушкой машет, погрустнев взглядом: память о наставнике тоской скребётся.       — Закваску можно как раз у Хëнджина спросить, у него она самая удачная выходит. Тесто с неё завсегда знатное. И на хлеб, и на пироги... Посижу чуть и схожу, тут рядом. Не спит, может, ещё.       Пустая плошка опускается на стол, а следом от Феликса слышится:       — Ты корнем займись, чего тянуть? А я сам сбегаю: знакомиться надобно, а это чем не повод? — омега, привычно откинув косищу за спину, гремит грязной утварью, и уже через мгновение дверь в избу знакомо скрипит.       — Смазать надо... — вздыхает Вонхо.       А Чимин, вылизываясь после сытного ужина, думу по черепушке своей гоняет: младший даже вопросом не задался, куда бежать до этого самого Хëнджина. Значит, знает. Откуда?       Вскоре слышится шелест и хорошо знакомый запах книжных страниц. Альфа под нос бубнит, что-то выискивая, и Чимин решает вмешаться.       «Помочь чем может, травник?»       — У Баюна закорючки — сам чёрт не разберёт. Не привыкну никак.       Чимин с места поднимается и в боковушку идёт, неторопливо перебирая лапами, принюхиваясь беспрестанно. Вибриссы дрожат, путь указывая, и омега вскоре обратно выходит из закутка, где спят они с младшим, неся в пасти котомку с нехитрым скарбом, что с собой с родного дома удалось приволочь.       Тычет мешком своим альфе в руки и, дождавшись, когда тот заберёт, урчит важно:       «Достань, там уррты моего лечебник. У него закорючки понятные. А настой, из корня нам нужного, в середине ищи»       Вонхо крякает по-стариковски и, лечебник листая, охает то и дело. Чимину иногда кажется, что альфёнку словно не шестнадцать, а ближе к сединам уже. Забавный...       — Нашёл! — вскрикивает радостно и до того громко, что ирбис шипит зверем от неожиданности.       «Дурной! Чтоб тебя...»       Омега фыркает для пущей надобности и, слыша, как увлечённый травник начинает суетиться у печи, выискивая нужный котелок, вздыхает облегчённо и уходит обратно в боковушку. Спать он, конечно, не будет, но вытянуться на лежаке, туго набитом душистыми травами, дать отдохнуть ноющей ноге хочется дюже. У него в целом мышцы горят, и под шкурой кусачий огонь, что бежит вместе с кровью, истончает чиминово терпение, выедая его постоянным болезненным зудом. Рана-то затягивается, настои да мазь хорошо справляются. Да и сущность звериная в том помощник. Ну ничего... Отвар из корня к утру готов будет, а там всё полегче. Уррта сказывал, что гореть вскоре перестанет, каждый день потихонечку на убыль боль пойдёт. А там, даст Заря, и он снова видеть станет. Потерпеть... Надобно просто потерпеть.       

***

             Изба у вожака и в правду такая, что не промахнёшься. За добротным тыном из толстых брёвен высятся хоромы, не иначе. Но, оглядевшись, Феликс понимает, что остальные дворы хвастаются избами не менее ладными. Свечерело уж, и омега замирает у самых ворот, неожиданно теряя былой запал. Что-то толкает в спину, но в голове сумятица. Феликс не робкого десятка, никогда им не был, отчего ж нутро сомнением вдруг затопило?       — Феликс?! Ты чего стоишь? Случилось что-то?       Омега, взметнув тяжёлой косой, оборачивается резво на голос и улыбается поначалу искристо, но, заметив, что вожак не один, прикусывает губы робко. С Чонгуком рядом альфа, нога в ногу, приближается. Так же крепок и высок, а глаза в сумерках весеннего вечера весёлыми всполохами играют.       — Вечер добрый, вожак! Не случилось... Хорошо всё.       Чонгук за шаг до омеги останавливается и, метнув на друга взгляд, знакомит.       — Это Мингю. Мы с ним в кузне завсегда вместе, дело одно делаем, — вожак видит, как друг грудь колесом раздувает, и, пихнув того локтем под бок, продолжает: — Это Феликс, с Северного прайда дорогой гость.       — Рад знакомству, Феликс. Не жарко вам у нас в гоститься? — пытается любезничать Мингю, не сводя интереса с омеги.       Чонгук даже не удивляется, когда слышит омежье фырканье.       — Так и вы вроде не на югах. Или ирбис, по-вашему, подхвостье в снегу день и ночь держит?       Смех рассыпается по проулку, тёплый, низкий, и Мингю, отсмеявшись, завороженно шепчет:       — Со мной при знакомстве ещё ни разу про подхвостья беседы не вели. Очаровательно...       — Так а чего про погоду что ли разговоры разводить? — бухтит Феликс, всё же румянясь смущением. Но в сумерках не видно, и ладно.       — Иди, Мингю... Уррта ждёт, поди, спать не ложится. И так припозднились сегодня, — Чонгук подталкивает друга, отвлекая от разлюбезных бесед, что тот горазд вести в любое время без устали. Омежий угодник на его голову...       Мингю улыбается и, озорно подмигивая, уходит дальше от двора вожака в сторону своего дома.       — Так чего ты здесь? Помощь, может, какая нужна? — Чонгук возвращает омегу к вопросу.       Тот, схватив косу по привычке, треплет шнурок, которым она стянута, и отвечает торопливо, пока не передумал.       — Вонхо сказал, закваску могу у вас одолжить. Я опару затеять хочу, а кроме муки нет ничего. Младший твой, говорят, уж больно хорош в этом.       Чонгук тепло хмыкает, отворяя тяжёлую калитку, что в воротах запрятана, и приглашает:       — Так, а чего не проходишь? Неужто застеснялся? Не похоже на тебя.       Феликс во двор ступает, любопытно крутя головой, но всё равно отвечает:       — Не стесняюсь я. Просто время на дворе позднее, а я как надумал, так и сорвался бежать. Только потом понял, что все уже отдыхать могут. Чимин вечно журит, что у меня лапы впереди разума. Но так не всегда, конечно...       Поднимаясь по высокому крыльцу, Чонгук мягко смеётся над тем, как тараторит омега, и, распахивая дверь, пропускает вперёд, в тёмные сенцы.       В самом доме светло, несмотря на поздний вечер. Кованые подсвечья с толстенными свечами из пчелиного воска стоят по всем углам, давая мягкий свет. Воздух пропитан запахом свежего хлеба, что, видимо, выпекался сегодня, и пирогов с чем-то сладким. У печи вошкается высокий омега, что, обернувшись на вошедших, вдруг замирает и шепчет заполошно:       — Ой, откуда? Маленький какой! Ой, а волос-то лунный! Чонгук?! — натруженные руки складываются на груди, перебирая лежащую на ней косу, смоль которой густо перемежается с сединой. В таком возрасте оборотни редко хвастаются серебром в волосах, но, видимо, у этого омеги оно не без причины.       Феликс теряет дар речи, самую малость, правда, но только он распахивает рот поздороваться для начала, как его перебивает вожак.       — Уррта, это Феликс, он сын Минхёка с Северного прайда. Гостит у нас тут пока...       Старший омега умилённо улыбается, светит ямочками на щеках и делает поспешные шаги навстречу, всё так же шепча:       — Хорошенький какой. Я помню Минхёка, доводилось встречать его на торгах: ты и правда похож на своего отту. Сколько тебе, милый? В пору давно вошёл? Чонгуки вот у нас с виду только гора горой, но молод ещё.       Вожак понимает, что Чанëля несёт не в ту степь, и, решая избавить ошалевшего от такого напора младшего и остановить неуместные смотрины, спрашивает:       — Чего шёпотом-то?       Чанëль и правда отвлекается от разглядывания гостя и поясняет:       — Хëнджин спит. Как пришёл на закате, омылся в кадке, даже в баню не пошёл, так и завалился. С ранья же падь топтал, Вонхо помогал что-то дюже важное искать. Уëн-то, шалапут эдакий, ещё пополудни вернулся, отбрехавшись, а Джинни до победного. Но, говорит, нашёл... Умница моя!       Феликс слушает торопливый говор и сникает: спит его знакомый незнакомец. Он решает вспомнить о воспитании и, поклонившись старшему омеге, произносит:       — Рад знакомству... Э-э..       — Чанëль меня звать, деточка. Пойдём к столу, пирога отведаешь... С сушеными яблоками, Чонгуки с Джинни их страсть как любят. И тебе по душе придутся. Идём...       — Простите... Поздно уже, меня брат ждать будет. Я по делу... А на пироги в следующий раз обязательно, — приходя в себя, стрекочет Феликс, пока не уговорили.       Чанёль переводит тёплый взгляд с омеги на сына. Чонгук кивает, мол, отпусти, не настаивай.       — Что за дело, милый?       — Хлеб пора ставить, а закваски нет. Я сам не особо с хмелем дружу, вечно получается не то и не так, а старший мой пока прибаливает, чтобы вышло как полагается.       — Не объясняй, милый... Сейчас принесу. У Джинни закваска дюже хороша, не поспоришь.       Чанëль в погребку уходит, а Чонгук ирбиса к лавке манит.       — Ты присядь пока, я до бани схожу, копоть отмыть в реке не удаётся сроду. Уррту нашего не смущайся, коли меня опять сватать начнёт: у старших в крови это, — посмеивается вожак.       Феликс макушкой машет понятливо и улыбается.       — Справлюсь, не в первой.       Альфа выходит из дому, и Феликс остаётся один. Вот только на лавке усидеть сложно: он нутро своё всё понять не может — да, любопытство вперёд омеги родилось, но ведь и честь знать надо. Вот куда оно его толкает? Или то не оно?       Сдаётся, сам себя ругая, подскакивает с лавки и, понукая непонятной до сих пор нужде, идёт, перебирая тихим шагом. Минуя светлицу, заглядывает в боковушку и малость толкает дверь, что из тяжёлого знатного дерева, как и всё в этом доме.       Феликс суёт нос в щель, что образовалась в открытой двери, и рассматривает жадно всё, что позволяет мягкий от забытой непогашенной свечи свет: на высоко сбитой лежанке лежит омега. Ох... А ведь и правда, так и не скажешь. Вот коли разговоры не водились бы до сих, кто есть брат чонгуков, то Феликс сразу бы и не признал.       Хëнджин лежит на спине, прикрыв предплечьем глаза. В сумраке лица почти не видать, лишь губы, спелой вишней налитые, поблескивают. Спит тихо, дышит ровно широкой, развитой не по-омежьи грудью, что прячется в спальной рубахе, стекающей до самых бёдер. А вот по ним уже и становится понятней, что не альфа. Хоть и хвастаются они жилистой мощью, но округлые, как положено. Заря их такими задумала не просто так, а чтобы котят вынашивать да на свет их являть легче было.       Омега перед ним и правда поражает: хоть и лежит Хëнджин, но оттого ещё заметней, что высок и крепок дюже.       Отчего ж нутро так баламутит этот ягуар? И сердечко нервной пташкой бьётся, словно его в силки кто словил?       Феликс смаргивает думы, когда слышит, как в сенцах гремит что-то глухо. Он, может, и не услышал бы, увлёкшись, да в доме тишь глубокая. Любой шорох уловить можно, и слух звериный даже в людской ипостаси о себе знать даёт.       Дверь омега прикрывает так же тихо и мягкой поступью в светлицу возвращается. Но на лавку присесть не успевает: Чанёль в дом входит, пыхтит натужно — в руках корзина, доверху завалена снедью, да горлышко, перетянутое тряпицей, у крынки торчит.       — Милый, я тут ещё гостинцев положил. Здесь немного, но больно уж с пустыми руками тебя отпускать не хочу, — Чанёль в руки плетенку Феликсу сует, сверху ещё пироги накладывает, совершенно не слушая робкое «не надо было, мне только закваску» и накрывает всё это куском расшитого льна, удовлетворённо складывая ладони на груди.       Морщит нос, улыбаясь до узких глаз, и, пока ирбис в себя не пришёл, добавляет:       — Как тебе тут, Феликс?       Омега перетаптывается с тяжёлой корзиной в руках: сбежать бы, но то невежливо совсем, так что...       — Ещё не осмотрелся... Мы со старшим пару рассветов только тут, но мне нравится.       — А вожак наш как тебе? Ладно ли встретил? — мудрые глаза янтарным теплом сочатся, но и хитринка в них бликом проскальзывает.       Феликс чует, валить надо, пока ему Чонгука, как тот и предсказывал, не сосватали.       — Вожак ваш на своём месте, жаловаться не на что. Вы меня простите ещё раз, но мне и правда пора. Старший мой нездоров нынче, взволнуется — как бы хуже не стало, — лукавит Феликс, отступая к выходу из избы. Чуть кланяется и благодарит: — Спасибо вам за гостинцы и за приём радушный!       — Ну ступай, милый, ступай... Свидимся ещё. Проводить? — понятливо хмыкает Чанёль.       — Не надо! — омега в дверях едва не путается и таки вываливается наружу, бормоча напоследок: — Я сам, не маленький же...       Дверь прикрывается, в доме стихает всё, лишь сверчок одиноко трель выводит за окном, что нараспашку открыто.       — Не маленький... — шепчет Чанёль в закрытую дверь, вздыхает и, отойдя к столу, присаживается выжидать сына из бани. Ему тоже пора к себе вернуться: ночевать в родном доме, что долгие годы был для него местом силы и счастья, не сможет всё равно. Без его альфы эти стены давят безжалостно, дышать не дают, окуная память в те лета, что жил он, горя не зная. Мужа любил, сам в любви купался, котят растили вместе, лелея. Вот так прийти помочь, коли надобность есть, он никогда не откажет, а в ночь, когда особо муторно и тяжко без Бэкхëна, — не останется, как бы не уговаривали его дети.       

***

             Феликс, прежде чем в светлицу войти, в погребок спускается, что в сенцах под полом в каждой избе вырыт. Корзину он хочет освободить, чтобы вернуть обязательно радушному хозяину. Чанёль ему понравился: пусть и сводничать едва ли не с порога взялся, но на то он и уррта с сыновьями на выданье. Феликс хихикает себе под нос, балык из жирной рыбы подвешивая на крючки под потолок погреба, да вспоминая, как его быстро окучивать стали в доме вожака. Забавно...       Закончив с гостинцами, он крынку с закваской с собой берёт. Опару всё ж поставить надо, негоже без свежего хлеба за стол садиться.       В светлице тишь, отваром пахнет только. В носу свербит, и Феликс к окошку подходит, распахивая то шире. На лавке у самой печи Вонхо дремлет, ладони сложив под голову. Умаялся. Омега его будить не станет: пусть спит, коли дома не ждут.       Феликс со своим делом справляется быстро. А затем, выйдя во двор, в кадке с нагретой за день на солнце водой смывает с себя этот заполошный день. Жаль, что с думами так не выходит. Пóедом его жрут, с тех пор как из дома бежать пришлось. И новые лишь прибавляются.       Обтеревшись, он возвращается в дом, проходит в закуток, где Чимин спит, и подлезает под пушистый бочок старшего, утыкаясь лицом в густой набитый мех.       «Долго ты... Всё ли ладно?» — урчит Чимин, выныривая из дрёмы.       — Ладно ли? Не знаю... — грустью голос младшего полнится, и через мгновение в воздухе начинает витать запах слёз.       Тело ирбиса напрягается камнем, мокрый нос фыркает прямо в ухо.       «Обидел кто?»       Феликс зарывается в мех глубже и бубнит оттуда, даже ворс кошачий не сплёвывая.       — Да кто меня обидит?! Нужен я больно кому...       «Зачем так говоришь, Зарю гневаешь только... Мне вот нужен», — пытаясь успокоить совсем расстроенного мальчишку, мурчит Чимин всё в то же ухо.       Всхлип и вздох ему ответом прилетает. А затем:       — А коли нужен, так чего ты меня бросать собрался?! Я сам слышал, как ты вожаку сказал, что уйдёшь в хребты, лишь оклемаешься да зрячим станешь.       Так вон оно что...       Чимин нарастающий гундёж младшего начинает зализывать, проходясь шершавым языком куда придётся. Мурлычет громче обычного, успокаивая.       «Я вожаку это сказал так... Для надобности. Куда я тебя брошу, бестолочь?! Не соли мне душу слезами своими, ладно?»       — Ладно.       «Спи сладко и заканчивай соплями мне шерсть мазать, и так не отмоюсь вовек»       — Завтра баню затопим? — вовремя вкручивает свое страдалец, хлюпая носом.       «Топи-топи, мурчало твоё упрямое...»