Часть 7
23 апреля 2026 г., 08:29
Становище неподалёку от места, где этой зимой лес валили, гудит слаженным делом. Пара тяжеловозов, запряженных в огромный волок, нетерпеливо фыркают ноздрявыми мордами и перетаптываются мохнатыми копытами, выжидая отправки.
Несколько альф тягают брёвна, ещё несколько — их принимают и укладывают, скрепляя в волок так, чтобы ни одно в дороге не повело и, не дай Заря, не случилось беды.
Чонгук меняет ипостась задолго до того, как покажется становище. Лошадей волновать не хочет, хоть те и привыкшие. Но мало ли: с полугруженными волокушами настроение их проверять не особо хочется.
Идёт он сразу в зимовье, что в сторонке отстроено было для тех, кто в студёное время здесь лес валит седмицами напролёт. Да и сейчас для артели является временным домом.
Внутри всё пропахло дымным духом от печи, что в морозы топится без устали. Там ожидаемо пусто, коли все в лесу заняты. Чонгук лежанку тэхëнову находит и портки его с неё сгребает, одеваясь. На столе кувшин с ещё тёплым травяным взваром стоит — он себе в кружке питья не отказывает: пока сюда бежал, в глотке пересохло.
Утолив жажду, выходит из зимовья, когда ему навстречу попадается Минсок.
— Здрав будь, вожак! — альфа кивает в приветствии, радостный донельзя. Он один из самых молодых лесорубов в прайде. Шустрый и громкий.
— Тэхëна не вижу, где он? — осматривает Чонгук артель, отмечая, что работы ещё на пару рассветов осталось.
Минсок щерится на луч, что сквозь густую крону в глаз бьёт, и, утерев со лба пот, кивает в сторону чащи.
— В ночь на охоту ушёл, его очередь мясо для всех добывать. Вернуться уж должен. Торопишься? Или дождёшься?
Вожак без раздумий отвечает:
— Дождусь, разговор важный к нему. Пойдём, чего без дела стоять? Тесак для меня найдётся? Шкурить пока буду...
— А чего ж не найтись, ступай к Богому, Тэхён как раз с ним в паре был. Заменишь его...
После обедни из леса показывается ягуар: чёрная массивная тень, неторопливо перебирая мощными лапами, старательно тащит к зимовью тушу молодого лося. Удачной вышла охота нынче.
Позднее, за ужином вокруг кострища, когда ввысь меж высоких стволов деревьев взмывали искры и дух мясной наваристой похлёбки, вожак, в окружении собратьев, вёл неспешную беседу. День, полный забот, подошёл к концу, вскоре все отправятся отдыхать до следующего рассвета, но когда у кострища почти никого не остаётся, Чонгук, обращаясь к другу, заводит разговор, из-за которого и пришёл.
— Тэхён, дело важное есть.
— Это дело касается двух ирбисов, что в прайде гостят? Неужто и правда с Минхëком беда, как поговаривают? — тот тянется черпаком в котелок за добавкой, взглядом предлагая и ему, но вожак отказывается: ещё обратно бежать, да и сыт он. В лесу у костра еда всегда особая. Дожидаясь, когда Тэхён сядет на место, Чонгук продолжает, зная, что его внимательно слушают.
— Насорочничали, аж до становища уже дошло... Кто б сомневался. Да, в Северный прайд надо наведаться, доверить тебе только могу. Вопросов у меня к Каджуну накопилось. Ежели действительно Минхёка свергнуть ему удалось, то... Не дело это. Решать что-то придётся.
Тэхён лохматой макушкой машет, от плошки с варевом не отвлекаясь, доедает скоро и, отложив её, опустевшую, в сторону, спрашивает:
— С собой кого брать? Мало ли как обернётся... Нужно, чтобы в прайд хоть кто-то смог вернуться, вести донести.
Вожак смоляные брови хмурит.
— Тэ... Разузнать только идёте, и на рожон лезть я запрещаю, ясно?! — подрыкивает Чонгук, а затем снова голос тише становится. — Возьми с собой троих. На своё разумение, но только тех, у кого гон уже отошёл.
— Ирбисы долго шли?
— Ирбисы шли по хребтам, этот путь только они могут одолеть. Шли они пять рассветов, но старший, раненый и ослепший почти всю дорогу, думаю, был бы в силе, то за три справились бы. Вам через Срединные земли идти придётся и у устья Долгой свернуть. И Тэхён, если Минхёк жив, про наследника ему скажи, успокой, а коли нет... О том, где он, жив-здоров ли, помалкивайте. Ну, это вдруг беседы где вести придётся. Но лучше бы, конечно, тихо сбегать...
— Разберусь, не впервой... — буркает Тэхён и встаёт с чурбака, коих у кострища наставлено. — Сана возьму и Чанбина с Минхо. А...
— Хëнджин о тебе не спрашивал, если ты о том. Опять отказал? — Чонгук всей душой за эту пару, коли сложилось бы.
Друг улыбается, но счастья в той улыбке едва ли капля. Больше принятия.
— Я уже и не говорю ничего. Он меня в сторожку впустил, я поначалу обрадовался, но то же случай так вывернул, что деваться ему некуда было. А меня от этого снова тоской свело. Так и станет в друзьях держать, как до сих пор было, не изменит это ничего.
— Сдашься? — звучит тихо, неверяще.
Тэхён кудрями встряхивает, огромные глаза янтарём наливаются в вечерних сумерках, и кроны вековых сосен вздрагивают от густого рыка.
— Никогда. Мой он всё равно... Пусть ждёт кого хочет: я своего уже дождался, мне и запечатления не нужно, чтобы знать, что он — моя судьба. А там... Как в сказки верить перестанет, так и поймёт.
— Намджун вот в сказки не верил, а озарённого встретил, — вожак как сейчас помнит тот миг, когда побратим застыл столбом у лавки с тканями, а глаза светом самой Зари засияли. У него и у омеги, что эти самые ткани на торг привёз.
— Ты знаешь, что подобное — редкость. Да такая, от которой давно уж и не слыхивали. Я уверен, Заря не будет жестока к своим детям настолько, чтобы за нос водить Хëнджина до седин. А если уж и встретит он того, о ком так мечтает... То... Пусть счастлив будет, я мешать не стану. Но и любоваться, душу себе драть не буду, уйду... А до тех пор — ждать я привык, справлюсь.
— Ладно, решимости в тебе не убавилось, я смотрю. Поддержу любого из вас. Куда бы ни свернули оба, — Чонгук поднимается и, хлопнув друга по плечу, тянется к порткам. — Отправляться пора. Со мной побежишь до дома или задержишься?
Тэхён штаны свои из рук вожака тягает и, выдохнув, даёт ответ:
— Задержусь, ближе к полуночи вернусь. Джинни передай, что попрощаться зайду перед дорогой.
— Ладно, ко мне в кузню тоже загляни, я после петухов там должен быть. Бывай...
Миг — и в чаще мелькает чёрной стрелой ягуар, что в лесных сумерках разглядеть можно лишь чудом.
***
Можжевеловый дух в бане оседает горьким потом на распаренной коже, с каждым вдохом стекает в самое нутро, прогревая и пощипывая до самых потаённых уголков измученного меткой тела. Чимин лежит на полкé, послушно подставляя ладные бока под хлест липового веника, коим его охаживает младший. Феликс, пошептавшись сначала с Вонхо, а затем вспомнив, что старший так-то тоже в знахарстве не промах, а если уж начистоту, и вовсе знает побольше «никудышных альфят», готовился к парной со всем усердием. Радость от того, что Чимин согласился ипостась сменить (пусть и временно), да в баню наконец сходить, плескалась в нём с самого рассвета, разве что с подхвостья не искрило. Ещё обедни не было, а он уж и печь натопил, и веники запарил, да найденные в сундуках холстины перестирал. Слушающий всю эту суету Чимин, разлёгшийся было на излюбленном охлупне избы, жмурился слепыми глазами да порыкивал оттуда иногда, пытаясь остудить хоть немного росомаший пыл младшего. Да куда там... Вожжа под этим хвостом — постоянная гостья, так бестолочь её ещё и привечает. Фырр... Весь верхний полок устлан можжевеловыми лапами, на них Чимин сейчас лежит лицом вниз, да дышит размеренно, как полагается. Это его пятый заход, и он знает, что пока семь потов не сойдёт, в избу можно не проситься. Он про то сам ведает, только выдержать, где б силы взять. Он уж в предыдущий раз думал, своими ногами в предбанник не выйдет. В избе ещё отвар из девясила его дожидается. Гадость редкостная, но нужная дюже. С утра выпитый настой корня, что запаривался всю ночь, в нём пока особо не чуется, но омега верит, что просто время нужно. Да и парнáя впрок. Всё-то он знает... Ирбисов норов свой только уговаривать пришлось. Спустя время Феликс вокруг стола в светлице кружит и щебечет: румяный, довольный... Откуда только силы берёт, словно не он час за часом с Чимином наравне пóтом исходил, да ещё приговаривал всякое — рот-то только во сне закрывается. Перед старшим кружка тёплого настоя. Феликс ему ещё пирог подсовывает под руку, но особо не настаивает: знает, что аппетит пока выпарился. — Скучал по тебе, Чимини... Красивый у меня такой, а всё под зверем прячешься, — Феликс, воркуя, всё же устало присаживается на лавку и взвар брусничный прихлебывает. — А зверь мой, стало быть, не краше горшка ночного? — привычно ворчит Чимин, подхрипывая с непривычки. Младший прыскает взваром, снова пачкая вокруг себя, и, прикрыв ладонью (вовремя) рот, бормочет: — Фу-у... Ну что за гадость иногда болтаешь? — хватает тряпицу, опомнившись, и вытирается: сначала сам, а потом стол трёт с усердием, пока старший про порося не вспомнил. — И зверь твой лучше всякого, но я по тебе скучаю. Чимин губы поджимает и одним глотком допивает настой, морщится — противный, жуть. — Седмица всего прошла, а мне кажется, я тебя уж пару лун не видел. Так что... — он хмыкает невесело и вздыхает, так и не договорив, — заплетаться пойду... Феликс с места вскакивает. — Провожу? Старший поднимается неспеша и выходит из-за стола почти уверенно, но на ногу здоровую западает немного. Рана стягивается у него хорошо, но после бани растревожилась опять, ноет. Да и смазать надо по-новой. — Не надо... Я сам. Пригляди просто, чтоб я закуток с сенцами не перепутал, — сам знает, что не бывать этому. Уж запомнил давно, где что есть. Но младшему вроде как важно полезным быть, так пусть присмотрит. Чимин понял, нет, убедился скорее, ему не по нраву, когда брат плачет горькими слезами в страхе, что бросит он его. То ли дело сегодня: ему и глаза не надобны, чтобы видеть и знать, как светился весь день, воркуя и треща без умолку. Счастьем от него пахло так, что ему хотелось зажмуриться, млея от того, как радовался Феликс. Чимин думы свои в голове перебирает, ступает себе потихоньку, и с каждым шагом у него всё увереннее выходит. — Правее, Чимини... На шажочек, не больше. Вот так вот, тишком-ладком, омега до лежанки добирается и, присев, выдыхает. Надоели эти стены... И крыша эта тоже. На охоту хочется или просто пройтись по местам здешним, полюбопытничать. Фыр-р. Младший тут же рядом оказывается. Мазь терпким духом тянет. И Чимин, руку к ней протягивая, просит: — Дверь прикрой... — а второй ладонью рубаху, что до колен длиной, приподнимает. Сам втирает на ощупь, шикает, оттого что жжётся немного. И только сейчас понимает: под кожей всполохи жгучие поослабли. Немного совсем, но всё же. Чимин слепо улыбается и слышит, как младший охает тихонько. — О чём там радость твоя, Чимин? — конечно, он спросит, а как не узнать, от чего старшего улыбнуло? — Хорошо всё... Чистый, сытый и болит поменьше: чем не повод? — И то верно... — едва проговаривает Феликс, как слышится скрип у входа в избу. Вонхо так и не смазал петли, хоть сам берись, думает омега, отдёргивая подол. Феликс навстречу выскакивает, дверь за собой прикрывая крепко, и вошедшему Вонхо макушкой машет, приветствуя. Тот замирает на полшага от порога, взором восхищённо искрит: омега румяный после бани, да волос ещё не плетёный, снежной завесой узкие плечи окутывает. — Чего застыл цветущим пнём? Ты справиться пришёл или дело какое? — любопытничает Феликс, словно не замечая смущенного восторга в глазах альфëнка. — С лёгким паром, стало быть? Неужто уговорил? — пряча заалевшие скулы за встречным вопросом, проходит дальше Вонхо. Омега сияет медным тазом, важно руки в боки упирая, и хвастается: — А как же! Почитай, полдня парились... Там пирог есть, будешь? Вчера уррта вожака вашего угостил. Вкусны-ы-ый... Травник ладонью машет, отказываясь, да всё головой крутит. — Да нет, я до дому пойду. Зашёл вот узнать, как вы тут? Не надо ли чего? А Чимин, стало быть, обернулся? Это хорошо! Феликс, рукав перебирая на рубахе, кивает да улыбается. — Да, хорошо. Но спорю, что уж обратно меха натянул, как тебя услышал. Вонхо из избы намереваясь выйти, ко входу идёт. — Главное, дело с места сдвинулось, — и дверь уже толкать собирается, как слышит тихое. — Вонхо... Старший мой и правда на поправку пошёл, только-только, но уже заметно. Мне бы на охоту сходить... Не могу я нахлебником сидеть, чужие харчи подъедать. Как быть? Может, у вожака надо спрашивать? А то мало ли... Меня ж понесёт куда-нибудь, а брат краснеть за меня станет... Альфа таращится и никак в толк не возьмёт: как это нахлебником? Разве кто хоть слово стыдное за то скажет? Ирбисы в гостях, всё у них есть. А чего не хватает, так принесут. — Х-м-м... Зачем ты так? Вы в прайде — гости дорогие, да даже если и навсегда случится здесь остаться, никогда нахлебником никто не назовёт. Седмицы ещё нет, как вы тут. Будет время — и на охоту пойдёшь, захочешь, и дело какое выберешь. Отдыхайте пока... И совесть свою угомони. Ладно всё... — Неймётся мне, Вонхо. Ну хоть на зайца сходить, лапы размять... Травник хмыкает и, сдавшись, обещает: — Ну раз неймётся... До себя пойду, заодно к Чонгуку загляну. Он, правда, с утра в становище ушёл на зимник. Но, может, Хëнджин дома. Он на охоту завсегда рад... Взор омежий льдинкой искрит, слыша имя ягуара, что так думы его волнует. — Ой, было бы ладно... А то мы так и не зазнакомились до сих. — Ну так я пойду? — Вонхо всё топчется у двери. — Так иди, не смею задерживать. Спасибо тебе, Вонхо. Альфа кивает молча и выходит из избы, всё так же алея щеками.***
Почти заполночь, когда в окошко камешек глухо бьётся. Хëнджина с лежанки срывает в тот же миг: он и не спал толком — голова, что котелок с похлёбкой, бурлит, перемежая думы из угла в угол. О том, что Тэхён прощаться придёт, за это сердце сжимается, словно в кулак сграбастал кто: как оно всё выйдет, удачно ли поход его сложится? Дело-то — не прогулка к ручью, а самая настоящая опасность. А вдруг случится что на северах? Каджун давно носит славу жестокого, бесчестного оборотня. Вернётся ли Тэхён? Так-то не один идёт, но и там их могут встретить прайдом: леопарды порывистые, долго беседы вести не приучены. И тут же в мысли разговор с Вонхо вплетается: Феликс лапы размять хочет, заскучал... Травник ещё что-то про совестливость омеги выговаривал, но Хëнджин уже не слушал. Он думами в тот миг северному гостю уже угодья свои излюбленные показывал да на рыбалку тащил — лососины жирной половить. Он знает, что ирбисы не плавают, но то не важно. Хëнджин покажет, где пороги на Быстрице удобные для ловли. Вот всё это в одну кашу смешивается, сон отгоняя, а подремать до прихода Тэхёна было бы неплохо. Омега к окошку подходит, зная уже, кто за ним. Распахивает шире и шепчет в темноту, в которой янтарём альфьи глаза горят. — Выйду сейчас... За денником жди. Едва Хëнджин за постройку ступает, как его тут же прижимают к горячему телу. Тэхён зарывается носом омеге под ухо, окутывая крепкими руками, и дышит запахом, манящим его беспрестанно. Дышит глубоко и жадно, словно впрок набирается, запомнить хочет. Хëнджина оторопь берёт, и он поначалу теряется от привечания столь жаркого, но затем ладонями вверх ведёт, оглаживая нагие плечи, и дальше проскальзывает. Чухает привычно смоляные кудри на затылке и спрашивает негромко: — Ты чего это жмёшься, оголодал словно? Зачем душу мне травишь? Руки капканом сжимают ещё крепче. — Постой так... Немного. С тех пор как ты коснуться себя позволил, ни о чем другом думать не могу. Всё вспоминаю, как нужен тебе был... Омега отталкивает. И Тэхён, вздохнув, словно ожидал того, отпускает, не сопротивляясь даже каплю. — Тэ, уговор был... Любиться мы всё равно не станем, коли нужды особой нет. Не заставляй меня жалеть о том, что я слабости своей поддался и дверь в сторожку тебе открыл. Тэхёнов взор вспыхивает, обжигая виной. Он взгляда с глаз напротив, что сейчас озёрным туманом кажутся, не сводит и привычно улыбается тепло сквозь маету душевную. — Не жалей, Яра... Отныне при себе буду снова руки держать, а сердце мне неподвластно — ты уж не обессудь. И не вини меня, что не сдержался. Ты себя моими глазами не видишь просто, на тебя смотреть и не желать коснуться — дураком надо быть. — Тэхён... Я... — омега глаза ввысь поднимает, ускользая снова от альфьего трепета, что теперь границ не знает, а затем, вернув их обратно и взяв под узды свои мысли, просит: — Ты главное береги себя и вернись обратно, чего бы это не стоило. — Ждать будешь? — знает, что будет, но и не спросить не может. Даже если и не было б меж ними сторожки, пропитанной запахами и стонами обоих, Хëнджин его всё равно бы ждал, и Тэхён уверен, тоскою исходил бы. Как по другу близкому, наравне с братом его пестующему, сколько себя помнит. — Тэхён, как бы не было... Ты же завсегда для меня важный. Не сомневайся в этом. Даже если я однажды... — Не продолжай, — перебивает альфа, не желая слушать в ночь прощания о ком-то другом, возможно, и не существующем вовсе, но внутри всё равно ругает себя за жадность эту. — Меня пока нет, к родителям моим заглядывай. Не надо часто, разок-другой... Если всё сложится как задумалось, то через седмицу вернёмся. — Конечно, загляну непременно. Ты после петухов на север уйдёшь? — Хëнджин присаживается на заваленку, с улыбкой замечая, как Тэхён садится рядом и, подхватывая его косу, играет самым кончиком, поддаваясь то ли кошачьим инстинктам, то собственному желанию хоть как-то его трогать. — Да, но сначала до Чонгука дойдем, в кузню. Напутствия выслушать надобно. А ты? Чем займёшься? — Так дел по весне всегда невпроворот. По хозяйству надо, да и мне вожак суеты подкинул: омегам, что у нас нынче прячутся, освоиться помочь. Завтра младшего их осмотреться вывести надо, зайцев, может, погонять или на рыбалку сходить, — с каждым оброненным словом Хëнджин распаляется — ёрзает, искрясь в предвкушении. Улыбка ярче становится, до самых ямочек на манких щеках. Свет лунный на лицо падает, и Тэхён хорошо то видит. Надо же... Давно его Яра таким не был, коль не ночь, так уж с места бы сорвался. — Ирбисы воду не особо любят, может, зайцами только обойтись, м? — альфа вроде рад такому рвению: Хëнджин с омегами не особо ладит, если только со старшим поколением. Ровесники его раздражают завсегда, а тут прям интерес недюжинный. И в то же время любопытство его разбирает, с чего это так рвётся? Сроду такого не было, чтобы к омегам, да с удовольствием. Хёнджин фырчит звучно и, всхахатывая, словно вспомнил что-то, одному ему известное, делится: — Не думаю, что Феликса Быстрицей напугать можно. Чую, норову там поболе, чем росту... — Так вы знакомы уже? Как тебе ирбисы? — Тэхён каждое слово воодушевленного младшего ловит, любо его таким видеть. Хëнджин взгляд в колени, из-под рубахи спальной выглядывающие, опускает и бормочет: — Да там вышло так... Забавно. И знакомством-то назвать трудно. Я его со спины лишь в бане видел, когда чистое принёс по чонгукову велению. Так он в мыле весь, головы не повернул, зато словом куснул чуток. От смущения, видимо... Но у меня чуйка на него добрая — интересный он, этот Феликс. А старшего я не видал ещё, брат говорит, раненый он и незрячий. Пометили насильно: соглядатай каджуновский отличился, пока их гнали до хребтов. Но мы с Вонхо корень нужный нашли в пади, как ему этот омега насоветовал, дай Заря, выправится скоро ирбис. Такая метка — страшное мучение... Тэхён внимает с интересом, косы омежьей из руки не выпуская. — Ну коли чуйка твоя правду тебе шепчет, я только рад буду, если подружитесь. Глядишь, и приживутся у нас северные кошки. Да и ты скучать не будешь, пока меня нет. Дела делами, в прайде они завсегда одинаковы, а так новое знакомство, да, глядишь, другом обзаведешься. Всё ж интересом будни разбавить полезно. — Не хочу заранее чаяния свои кормить. Может, и сдружимся, а может, и окажется, что они меня, как и все, переучивать возьмутся: омега должен то да это... Я на Уëна тоже думал, что близкие мы по духу, ан нет. Он как в пору вошёл, так хорохорится теперь, сколько за ним альф бегает. Фыр-р... Тэхён посмеивается мягко, почти урчит на то, как его Яра губы свои ягодные дует, не замечая, что он тем самым ведёт себя истинно по-омежьи. Но он про то, конечно, не скажет, пусть.... — А Феликс-то тоже в пору вошёл или малой ещё, коли ты ростом его попрекаешь? — дразнит альфа, подергивая смоляную косу. Туман озёрный льдом искрит, когда омега взгляд на него вскидывает. — Вошёл... Он меня на годочек всего младше, Чонгук сказывал. Но ростом там и правда... Подлеток словно, — Хëнджин в думы свои падает, и Тэхён с удивлением замечает, как любимые скулы румянцем красит, да так, что и лунный свет не помеха разглядеть. С чего бы это? Его Яра коли и краснеет когда, так только в запале драки. А так, чтобы засмущать, это постараться шибко надо. Последний раз Тэхён помнит, как старался: в сторожке, когда меж бёдер манких, сдохнуть готов был, вылизывая его до сладкого пика.
