Ты — мой прайд

      Ночь балует Чимина теплом, когда он сидит по привычке на крыше избы. Не спится ему нынче. Зверем из дому выйдя и оставив уставшего за день Феликса на лежанке, что свежей простыней и духом туго набитых в ней трав сморила младшего в один момент, не дожидаясь чиминова мурчания, что колыбелью ему в последнее время служит, омега на охлупень запрыгнул, а затем ипостась сменил снова. Вот и сидит он, весенним тёплым ветерком наслаждается, а самому бы на звёзды взглянуть, что в это время особо ярко должны переливаться во тьме ночной. Но пока то ему не позволительно. Он уже перестал злиться на альфу, что так изгадил ему привычный уклад жизни, ни к чему это. Злость зрячесть не вернёт, уж в этом она точно не помощник.       На звёзды взглянуть все же хочется. Глядя на них, думы рядочком строятся и стихают послушно, или вот в хребты б уйти: у ручья быстрого, рьяного Чимину завсегда хорошо, хоть и с водой не дружен он, а наблюдать и слушать — любимое дело. Сейчас только слушать и остаётся. Но то пока... Поселение стихло уж до полуночи: плеск воды неподалёку да запах ила говорят ему, что речушка рядом. А если прислушаться дюже, то в другой сторонке, подальше, откуда шум потревоженных ветерком вековых деревьев доносится, там вода другая. Норовистая...       Там река, видимо, рвётся с верховьев, будто живая. Меж лесистых гривок, поросших ельником и молодым осинником, вода с грохотом перелетает через каменные уступы, разбивается в брызги, кипит, бормочет. А далее вдруг успокаивается, балует глубиной в омутках, и как раз она-то и плещет размеренно уже почти у поселения. Тихая, послушная... Наверняка в летнюю жару успевает прогреваться как надобно, не то что озёра в родном предгорье — лето их слишком коротко, так и стоят студёным духом тянут. Фыр-р…       Чимину к воде поближе тоже хочется, особо к той, что бурлит, порожки перескакивая. Там и прохлады больше, и звуки ярче. Тягает его сейчас в разные стороны: он брата ни за что не бросит, да. Но и по родным хребтам скучает, по единению с ними и самим собой. Как там прайд минхëков? Обошлось, может? Вряд ли... Расклад совсем неладный случился. За ними бы давно кто-нибудь пришёл из ирбисов. Значит, беда там. Значит, сидеть здесь Феликсу ещё неизвестно сколько. Как бы не навсегда остаться...       Голова гудит от раздрая... Он за эти годы, что с бестолочью знаком, прикипел к нему крепко. И ведь шабутной мальчишка — тишины от него век не дождёшься, но вроде и не в ней счастье-то. Как бы Чимин не брыкался, к чему б не привык, а без феликсовой мурчалки и не чает себя уже. А может, то в нём родительский инстинкт голову задрал? Ему сейчас самый возраст котятами обзаводиться... Против природы-то не попрёшь. Да какие котята?! Не будет он без пары жизнь давать, не хочет. Как бы не воспитывал в нём Ранэль самосильность, а изнутри страх всё равно лезет, что случись с ним что, а дитё не успеет в тот возраст войти, чтобы самого себя защитить. Он вон сильный, ловкий, лета сменяет один за другим, а в беду угодил. Расхлёбывать теперь неизвестно сколько. Метка от дум этих чешется, колет сотней игл, запуская привычное уже жжение. Чимин тянется ладонью к холке, трогает и чует, что та сукровицей ещё исходит. Фыр-р...       А ещё внимание чужое чудится. Да и запах от тына самого уловить можно, хоть он и не в звере сейчас сидит, колени обняв, а всё же чуйка близко — не отпустила пока. Слишком долго шкуру носить не стоило.       — Так ты или пройди во двор да поздоровайся как полагается, или ступай куда шёл, — я, небось, не забава ярмарочная, глаза об меня чесать.       Бархатистый смех теплом слух ласкает, и тихие шаги становятся ближе с каждым вдохом, когда альфа входит во двор, калитку отворив.       — Спустишься знакомства ради или мне подняться дозволено? — Тэхён сам от себя не ожидал, что, проходя мимо баюновой избы, застынет любопытным пнём, заметив тонкий стан на охлупне в свете Луны, что в эту ночь полнится, освещая их поселение своим мягким светом. И правда ирбис: всё повыше их тянет вечно.       — Думается мне, что до утра ждать, чтобы знакомства заводить, не принято в Западном прайде? Вот уж не знал такого обычая. Но, как говорится, со своим уставом... Жди, спущусь.       Тэхён взгляда не сводит, с интересом на тень омежью смотрит. Косы, что лишь серебром мелькнули в свете лунном, видом своим удивляют. Нет, он и до этого встречал на торгах ирбисов и знает, что у многих волос светлый, снегом вскормленный. Но то когда было? Да и в ночи чудится по-иному. Томной кошкой потягивается омега и входит в оборот. Уже пару прыжков спустя подхрамывает к Тэхёну снежный зверь, принюхиваясь, двигается неторопливо и в глаза не смотрит. Альфа приглядывается и понимает, что старший из омег это. В обрамлении чёрных длинных ресниц пеленой белесой затянуто всё. Связь звериная тянется мягко, дозволения спрашивая. Ягуар изнутри в ответ привечает.       — Меня Тэхён зовут. Прости мне моё любопытство, не смог мимо пройти. У нас по ночам на крыше редко сидят, почитай, никогда.       «Здрав будь, Тэхён. Меня Чимином звать. А ты чего не спишь по ночам? — розовый нос воздух в себя тянет, фыркая. — М-м-м... Не отвечай, ясно, что со свиданки припозднился»       — Есть немного... — посмеивается альфа, а затем, смерив веселье, продолжает: — Я с рассветом на север побегу с побратимами. Обстановку в вашем прайде проверить... Может, есть тебе что сказать? Коли Минхёк в здравии, передать ему что?       Чимин, услыхав о родной стороне, перетаптывается малость, волнение скрывая, поуркивает тихо и следом отвечает:       «Коли жив вожак, то знать бы нам, как долго тут отсиживаться, а коли нет... Так и говорить не о чем. Наследник его жив-здоров, шило на месте. Так и передай, если ладно в прайде всё»       — Хорошо... А ты чего не спишь? Беспокоит что-то?       «Не спится. А беспокойствами своими мне с тобой делиться рановато, не думаешь? Но то, видимо, ещё один обычай здесь. Ваш вожак тоже, почитай, с порога в душу мне заглядывать пытался»       Альфа смеётся, словно выдержанный мёд из бочонка тянется, до того вязко выходит, и, отсмеявшись, присаживается на корточки, в глаза слепые заглядывая.       — Чонгук — мой друг лучший и вожак: всему прайду голова и защита. Тут у всех душа нараспашку, не таится особо никто: коль веселье, так смеются, а коли горе, так плачут. Прятаться не привыкли... Есть забота — помогут, и слова поперёк никто не скажет, что ты сам должен выдюжить. Работы тоже много, от неё никто не отлынивает, по своим силам участие в делах делит. Так что о беспокойстве твоём справляться — это в крови у нас, не обессудь. Привыкай, Чимин из Северного прайда, у нас теплее...       «Пора тебе, Тэхён, в сон меня клонит от разговоров долгих, спасибо, что зашёл...» — ирбис разворачивается без лишних расшаркиваний и хвостом в плечо альфу хлещет от души, похромав себе к крыльцу.       Тэхён в полный рост поднимается и, расправив мощный стан, усмехается про себя, отходя неспешно за тын. Так вот ты какой, снежный омега... Суров. Но ничего... Оттает.       Едва отойдя со двора, Тэхён слышит, как, поскрипывая, отворяется дверь в избу, а затем оттуда голос: сонный и густой, словно патока.       — Чимини... Ты там женихаешься, что ли, с кем? Ночь же...       Мурашки от еле слышного ворчания, спускающиеся по загривку, Тэхён никак не ожидает. Разворачивается резко и, к тыну обратно прильнув, разглядеть хочет, но дверь захлопывается, скрывая в сенцах обоих. И фырканье Чимина в ответ «на то и ночь, не днём же ухажёров привечать» остаётся не услышанным.       Дорога домой альфе даётся с трудом. Отчего-то волнение изнутри щекочет, да ноги слушаться не хотят, словно жбан медовухи натощак опрокинул. Тэхён сплёвывает в сердцах, не понимая свои чувства, а в ушах всё голос чудится «Чимини...». Он взрыкивает и перекидывается на лету, трясёт тяжёлой мордой и, недовольный щекоткой, спешит к себе. Тут уж и спать осталось совсем ничего, ещё и зуд этот непонятный.       

***

      Утро красит яркими мазками, стоит распахнуть окно настежь. Воздух свеж, хоть и душист цветущими деревьями в садах, коих у многих во дворах имеются.       Чимин на широкой лавке, что лежанкой иногда приходится, у стены в светлице потягивается. Младший у печи хлопочет, каша почти готова, он её маслом сдабривает, чтоб скорее к столу подать. Там же и крупеник доходит с сушеными яблоками и мёдом. Чимин облизывается в ожидании вкуснющей трапезы. А то, что вкусно, у него и сомнений нет: готовить он сам Феликса учил. Тот, когда по первости ещё привыкали друг к другу (Чимин привыкал, ладно), у печи мог только взвар приготовить и кашу нехитрую. Вроде сытно и ладно. Старший же потихоньку приучать начал, что с чем, да повкуснее чтобы вышло, даже если и приготовить особо не из чего. Всяко ж бывает...       Феликс на стол ставит всё по очереди и, тряпицей пот со лба смахнув, уставляется на брата укоризненно.       — Чимин! Обернись ты, Зари ради, а... За стол сядь, да поедим по-людски. Вчера как хорошо было. Да и линька сейчас в полный рост. От шерсти твоей деваться некуда. Мету-мету... А всё бестолку!       «А ну цыц! Пожалуйся мне ещё...» — бурчание стихает, а затем старший на попятную идёт: «С утра вечно кто-то шастает, не хочу пока шкуру снимать. Вонхо точно прибежит, вот увидишь...»       — Ладно... — Феликс взмахивает тряпицей, сдаваясь. — Но я тебя вычешу...       «Язык себе вычеши. Трещишь с утра сорокой, даром что кот», — Чимин усатой мордой к лапам тычется и вылизываться начинает. Слюной уж изошёл... Каши не дождаться сегодня, видимо.       Перед ним миска тут же опускается, только из печи, паром духмяным исходит. Он фыркает звучно, чихает и жмурится скорее по привычке, чем по надобности. Ждёт снова: остыть надобно. Горячее ему всю пасть обожжет, нехорошо потом будет.       Звериный слух цепляет звуки со двора: калитка дёрнулась, но шаги у крыльца стихли и дальше не идут.       «Ну я ж сказал... Идёт кто-то. И то не Вонхо вроде»       — Может, вожак? Встретить, наверно, надо... — на ходу тараторит младший и, откидывая одну из кос за спину, спешит из избы.       «Вряд ли. Вожак на месте не топчется», — остаётся неуслышанным.       Феликс выскакивает на крыльцо, и первое, что бросается в глаза, — ноги: длинные и крепкие, даже широкие льняные портки не могут скрыть мощь ладных бёдер. Омежьих... Мысль, что это, стало быть, и есть Хëнджин, не успевает закрепиться в бесконечной сутолоке остальных, как Феликс, растянув губы в солнечной улыбке, впивается взглядом в лицо, что так и не смог разглядеть в тот вечер в сумраке омежьих покоев.       И замирает.       Замирает, намертво зацепившись за взгляд, наливающийся янтарём всё ярче с каждым вздохом. Словно лучится из них сам свет Зари — не меньше. Замирает Феликс, ирбис из Северного прайда, и даже не понимает, что его собственные глаза, небесной высью сверкающие ещё поутру, источают тот же свет, на который смотрит он сам, и не может отвести взгляда. Сущность внутри урчит, наворачивая круги, подталкивает вперёд, но Феликс стоит, не зная зачем и почему.       Сердце бьётся в самой глотке, не давая дышать. Или же то не его? Нутро опаляет жаром, нисходящим в тепло. В то самое, которое может дать только кто-то родной, близкий и важный... Твой.       Хëнджин не знает, что происходит. Он, едва засомневавшись, застоялся у крыльца, ругая себя за нежданную робость. Ведь не было такого сроду, он и не боится ничего, а если есть такое, так он о том ещё не ведает. Так нет же: стоит пнём, ладони об штаны трёт, как вдруг распахивается дверь дубовая, и из неё выскакивает омега, что думы в рог сворачивал ему, сам того не зная.       Маленький и есть, хоть и высится с крыльца на него, тряпицу в руках сжимая. Хëнджин от голых ступней, из-под штанов перетаптывающихся, ведёт вверх взглядом — коса лунным серебром на узкой груди лежит, манит дёрнуть и проверить — настоящая ли? Он таких не видал ещё, а тут, в свете утренних лучей, особо чудно видится.       Любопытство вторит перестуку бешеному, что сердце на радостях выводит, и Хëнджин в лицо глядит сразу цепко и жадно. Так там и остаётся...       Глаза, что небесной синью мелькнули лишь миг, наполнились светом Зари и засияли. Изнутри омеги от этого света загорается всё, сбивает сердечный дробный шаг, там растекаясь теплом, а душа цветами весенними цвести начинает. Ягуар нутро ластит рыком довольным, красуется перед парой… Парой?!       — Чими-и-и-и-ин!!! — сквозь марево запечатления дрожащий голос Феликса кажется звучным эхом, разбивающим полог, под которым оказались оба совершенно негаданно.       Из избы летит тень, серебром отливающая, грозное шипение долетает следом, и Чимин сослепу толкается носом Феликсу под зад, отфыркивается и садится на свой. Принюхивается, и младший слышит:       «Чего стряслось? Зачем гостя у крыльца держишь?»       Гость, отмерев, улыбается шире некуда. У Хëнджина всё поёт изнутри, соловьём заливаясь. Ему даже дивиться некогда от того, что озарённый его — омега. Он о том потом думать будет, а сейчас искрится весь счастливо, что вот оно — дождался! И никакая это не древность из сказок... Не зря верил так шибко, с чаяния своего не сворачивая. Вот же он, стоит, к брату жмётся в непонятках, красивый, тонкий да звонкий. Его...       — Ну, здравствуй, Феликс. Нынче знакомство-то задалось? В глаза вот взглянул, теперь бы руки пожать, м? — Хëнджин мурчит не меньше и едва шаг вперёд делает, как...       — Чи-и-м-и-ин! Я... Да что же это?! — Феликс всё пятится, едва не падает, запинаясь о брата, который пнём сидит и не поймёт, что стряслось за то время, пока он на кашу дышал в ожидании.       «Да что?! Ляд тебя выдери!»       — Не бойся меня, лапа... Так бывает. Неужто уррта тебе в детстве сказ не намуркивал о... озарëнных? — Хëнджин волнением начинает исходить, косу хватает, что она груди широкой лоснится, да, губу прикусив, взгляд с омеги своего не сводит. Отчего тот тревожится? Неужто и правда не знает о том, что Заря сводит лю́бых раз и навсегда, наделив счастьем общим?       За Феликсом возня, воздух рябит, и через миг на крыльце старший стоит, наготой сверкая.       Чимин, брата щупая, разворачивает к себе, а сам слепым взглядом упирается туда, где, по его разумению, омега стоит, от которого вожаком тянет. Чонгуков младший, значит, к ним пожаловал... Да ещё и... Тут без браги не разберешься точно. Но браги нет, взваром обойтись придётся.       Старший дрожащего Феликса к двери толкает и наставления даёт, подрыкивая:       — В избу. Оба.       Сам топчется следом, вцепившись в рубаху младшего. Мало того, что с голым задом, так ещё и навернуться не хватает для большего позора. Пока неспешно в закуток свой бредёт, чтобы одеться, в голове мысли пляски устроили. Может, он не понял чего? Причём тут сказ про озарëнных? Неужто бестолочь и... Неспроста же тот заголосил волненьем да замер зайцем посреди крыльца. Разобраться надо.       Феликс на лавке за столом сидит, глаз с двери не сводит: Хëнджин в светлицу вошёл и стоит, мнётся. Только лицо его счастьем пополам с тревогой делится. А на феликсовом поди кроме дива знатного и не видать больше ничего.       — Чего притихли? Феликс, взвару налей всем. А ты — представься как положено, а то через десятые рты про тебя только слышал, и поговорить надо обстоятельно, — Чимин шагает почти ровненько, чуть прихрамывая. Но с пути своего не сбивается, знает уже, куда идти. Да и трапезой всё ещё со стола тянет. Они ж так и не позавтракали.       Хëнджин перестаёт косу наминать и бодро к столу подходит, присаживается и внимание своё меж братьев делит. Неужто все омеги у ирбисов такие... Невелички совсем. У них в прайде повыше будут, хоть до него и не дотягивают, но всё же. Маленькостью не хвастают, в общем.       Феликс взвару налив, всё молчит, словно язык кто отнял. Впервые он не знает, с чего речь начинать.       — Хëнджин меня зовут. Я вожака нашего, Чонгука, младший, — омега на Чимина смотрит, и ему не по себе от взгляда белесого под крыльями густых ресниц, что в стену у его головы уставлен.       — Я — Чимин, а это...       — Мы знакомы. Почти... — вдруг выдаёт младший и краснеет скулами пуще прежнего.       — А я про то и не знаю, стало быть. Ну да ладно... Не об этом сейчас, — Чимин из кружки отхлёбывает и осторожно на место ставит. — Хëнджин, а разложи-ка мне рядочком, к чему там, на крыльце, разговор про сказку для котят?       — Так не сказка это. Один из наших собратьев на прошлом торге встретил свою пару. Глаза вот так же светом зарëвым зажглись, а внутри тепло-тепло. Я у Намджуна до последней крошки всё выспросил. А сейчас вот, стало быть, и мы... — омега сияет, глядя на Феликса, и, сложив ладони на стол замочком, спрашивает: — Напугался? Это же счастье, лапа... Озарëнного встретить. Я вот рад, аж не помещается внутри.       — А ты чего молчишь, «лапа»? — Чимин не знает, куда мысли девать, ещё ж и не видит ни зги, у бестолочи небось мурчало напуганное. Дите ж ещё внутри-то... Это ж надо, как всё обернулось, не сказки, значит, вовсе. А коли так, может, и ему когда свезёт. Да не-ет, что за думы омежьи полезли? Он-то куда?! Старший дурь из головы стряхивает и к взвару наощупь тянется.       — Хëнджин, ты не лапкай-то загодя... — вдруг в себя приходит Феликс. — Я вот с утра каши наварил да крупеник выпек. Ждал, что Вонхо, может, зайдёт, как обещал. А ещё... Обещал он, что с тобой об охоте договорится: и о том думы мои были. Но как-то не ожидал я, что сегодня вместо зайца поймаю пару свою, Зарёй данную.       Чимин таки прыскает. Ожил младший, кусается... Ему вот дюже интересно, Хëнджин-то точно уверен, что счастье ему привалило? Ох...       — Так ты мне поясни тогда, ты чего расстроен? Что Вонхо не пришёл? Или без зайцев скучно? — мурчание омежье ревностью немного присыпает. Хëнджин глаза щурит, а Феликс хоть и хорохорится про себя, но отмечает, как красив омега перед ним. Льдистый взгляд совсем не холодом веет, а теплом сочится, нос крупный, но изящества не лишён, и губы... Губы соком ягодным словно мазаны, пухлые, гладкие.       Фыр-р... О чем он думает?!       — Феликс, родной... — Чимин решает младшего расслабить, нервяк от того за версту чуется. Даже принюхиваться не надо. — А ты тоже? Ну... Свет, тепло..?       Тишина кажется вязкой, но её никто нарушать не спешит. Хëнджин аж дышать перестаёт...       — Я... — снова теряется Феликс, а затем светлицу оглашает плач. — Тоже-е-е, да-а-а... — Чимину в плечо утыкается уже замокревшее лицо, и он сразу прячет младшего в объятиях. Наглаживает спину, чему-то улыбаясь, и мурчит, уткнувшись куда придётся.       — Ну чего ревёшь-то? Не ты ли с меня то предание каждый раз требовал, когда ночевали вместе? Казалось, грезишь о том же, разве нет?       Рёв становится тише, Феликс трёт заплаканное лицо о чиминово плечо и бубнит в него же.       — Он же ом-е-ега... — слышится на всхлипе.       — Тю-ю... Ну и что? Главное, что душа в душу, глупый.       Феликс вскидывается. Утирает влажный нос и шепчет растерянно:       — А как же... Как же котята?!       Полог тишины вновь накрывает избу, и в этот раз она звенит вопросом, на который ни у кого нет ответа.       — Лап... Феликс. Ты подожди так расстраиваться, ладно? — если честно, то Хëнджин едва себя в руках держит, чтобы не сгрести плачущего омегу в объятья, успокоить. Но он терпит, видно, что не сильно рад такому раскладу ирбис. Не то что он...       — Да погоди ты с котятами... — начинает всё же Чимин, но его перебивают.       — Старший твой верно говорит: я тебя спариваться не тащу, о том и речи не идёт. Мы с тобой поближе познакомимся, время на всё надо. Я... Доверься мне, лапа. Я не хуже альфы тебя холить буду: и защитить, и дом построить, и в охоте я не последний. Вернее... Далеко не последний. С хвастовства вроде не принято начинать, я и не хочу. Но позволь просто ближе тебе стать, и ты сам всё поймёшь.       Феликс с ответом не спешит, косы в обеих ладонях теребит, губы кусая, да носом шмыгает.       — Да не молчи ты, Зари ради! То не заткнёшь, то воды в рот набрал... — тянется к нему Чимин и оглаживает то, до чего дотянулся. — Вам поговорить надо, как схлынет всё. Хëнджин... — старший носом ведёт в сторону омеги и продолжает: — Давай-ка, зятек, ступай пока. К вечеру вернёшься, там, глядишь, и думы причешутся. Сейчас видишь, как оно всё спутано, как бы до колтунов не дошло.       Лавка послушно сдвигается, и омега в полный рост встаёт, головой кивая, словно сам себе. Чимин-то его не видит, а лапа его на него не смотрит, колени свои разглядывая.       — И то верно... Пойду я. Но к вечеру вернусь, и мы поговорим, да? Феликс...       Старший, как только Хëнджин поднялся, всё также нюхом вслед ведёт и понимает, что если его чутье не обманывает, то омега этот ростом едва ли не с брата своего, Чонгука. Мощью тело омежье так пышет, что если бы не запах, то альфой бы казался, но и это спутать можно — вожаком от Хëнджина пахнет. Чимин хмыкает и локотком Феликса тюкает, мол, ответь, человек-то ждёт.       — Да... Поговорим. — слышится тихо, но уверенно.