Часть 9
7 мая 2026 г., 08:17
К обеду солнце распаляет округу зноем, словно не весна ласкучая кругом, а лето по самую середину.
Хëнджин к кузне мчит, ног под собой не чуя. Если бы не горшок с мясом и овощами в руках, точно бы зверем обернулся да стрелой летел.
Недалеко от места, где жаром всё пышет и наковальня звоном исходит, навес небольшой имеется, со столом рубленым да парой лавок. Чонгук с Мингю там трапезничают иногда в обедню, а иной раз и просто дух переводят в тени, охлаждаясь квасом, что тут же, в колодце со студеной водой хранится.
Омега сразу туда бежит, на стол снедь выкладывает и на лавке, присев, замирает. Из кузни стук-перестук стоит, но вскоре стихает всё, и альфы, переговариваясь, перед ним показываются.
— Ешь быстрее, разговор есть, — младший не расшаркивается, отчего смоляная бровь Чонгука взлетает, морща потный лоб, и Хëнджин, помня уговор вести себя с вожаком учтиво вне родных стен, мнётся и спешит исправиться: — Прости... У меня случилось важное, просто терпения чуть совсем. Я подожду. Ешьте, я на всех принёс.
Он отходит подальше, к спуску, что к реке ведёт, и, присев на траву, что истоптана уже, затихает.
— Сам-то поесть успел? Ты вроде на зайцев Феликса вести собирался. Я и не ждал тебя сегодня с харчами, Мингю пирога принёс с уткой, думал, и этим обойдёмся, — Чонгук присаживается рядом, держа в руках горшок и ломоть хлеба. — Рассказывай, не томись... Лопнешь, не дай Заря, где мне потом другого брата сыскать? — посмеивается и, крякнув от тычка острым локтем, ныряет ложкой в мясо.
— Гуки... — в голосе мёд, дрожь и даже слеза чудится.
Чонгук вскидывается. Он от брата не слышал никогда такого, аж замурашило волнением.
— Ты чего, милый? Ладно ли всё? — вожак взглядом щупает и обед откладывает. Успеется...
— Да, Гуки... Ох, как ладно. Я... Озарëнного встретил, представляешь? — омега падает на траву, руки за голову закинув, и улыбается до ямочек, листву молодую шумливой берёзы разглядывая.
— Ох ты... Когда? Кто он? — Чонгук сверху нависает чумазым лицом и глаза таращит, дивясь.
— Феликс… Он моя пара, вожак. Отныне и навсегда! — льдистый взор туманом заволакивает, Хëнджин вздыхает трепетно и в думах своих плавает.
Чонгук молча садится ровнее, окидывая реку задумчивостью.
— Даже не знаю, что сказать, милый. Он — омега, но то тебя совсем не волнует, видно же. А... — вожак и правда не знает, с чего начать. Нет, он рад, что помыслы брата оправдались, но... — А как же Тэхён?
— Не надо... Не сейчас. Не рви мне душу, пока в ней цветëт всё и грëзами полнится. За него и так волнением всё исходит из-за похода этого на север. Пусть вернётся живой и здоровый, а я там сам разберусь.
Чонгук травинку срывает и меж пальцев перетирает до соков.
— А Феликс что? Рад? — альфа даже представить не может, какого это, вот так: с бухты-барахты и озарëнным обзавестись.
Омежье хмыканье весельем и не пахнет.
— Не особо... Расплакался даже, но то меня не пугает, справлюсь. Время просто надобно... Вечером пойду, пусть остынет немного. Ох...
Хëнджин резко подскакивает с вспыхнувшим взглядом и хлещет в сердцах ладонью плечо брата, вымазанное сажей.
— А старший-то у него — тоже крошка совсем! Хоть и стать имеет важную... На северах все омеги такие? — любопытным восторгом глаза светятся, туманную дымку прочь рассеивая.
— Какие? — вожак интересом заходится, потирая горящее плечо: младший силы-то не жалеет.
— Ну... На Чимина в звере смотришь — видный, а как перекинулся — так пѝсанка.
— Значит, перекинулся... — Чонгук улыбается. Внутри вдруг теплом топит от воспоминаний о ирбисе, что морозом по нему прошёлся в тот раз. Каков он без ипостаси звериной, и тогда ему было дюже любопытно узнать. Стало быть, от брата своего далеко не ушёл росточком.
Будучи вожаком, Чонгук из ирбисов встречал лишь альф, и те довольно рослые и крепкие, на севере других и не должно быть, уж слишком край суров. А омеги, стало быть, другие... Странно.
— Да, но видно, что удобства ему это мало приносит. Не видит совсем, глаза бельмом заволочены крепко.
— Говорит, пройдёт... Время просто надо, да отвары нужные пить, — кивает сам себе Чонгук, Тишицу разглядывая. — Ну а Чимин-то что сказал на ваше запечатление? Строг он уж больно.
— Ну строгости я особо не заметил. Он младшего всё успокаивал, шутил даже чуток.
— Шутил?! Ну раз так, то хорошо.
Чонгук оборачивается за спину, слыша, как Мингю его кличет, и, повернувшись обратно к брату, наставляет:
— Баню затопи, я дома скоро буду. У нас сегодня немного осталось: прокалить да проковку сделать. Вечером вместе к ирбисам пойдём.
Хëнджин поднимается на ноги, стряхивая штаны от травинок, и макушкой машет.
— Ты так и не поел... Забрать?
— Оставь, сам до дома донесу. Беги... Только о паре своей не болтай пока никому.
Младший хмыкает.
— Можно подумать, у меня тут приятели через одного. Да и с чего бы мне языком чесать? Ну всё, пойду. Баня сама себя не затопит.
Обратный путь Хëнджин уже зверем бежит, домой торопясь. Кроме бани, дел себе ещё напридумывая: до вечера времени полно, а терпение растянуть только заботами можно.
***
Лучи ещё золотят затягивающееся сумраком небо, когда Чимин сидит на толстенном бревне, что сбоку от избы привалено. Он чует тепло заходящего солнца, и ему даже кажется, что в глазах не так темно, как обычно, но то, может, обманка просто. Феликс всё больше молчит, лишь за вечерней трапезой немного рот раскрыл, сетуя, что Вонхо сегодня так и не зашёл.Чуть ранее...
— Чего тебе он? Тоской вроде не тянет? — принюхивался Чимин, доедая гуся, тушеного с капустой. — Ну какой тоской, чего болтаешь?! — ворчал младший, но как-то без запалу. — Заглядывает же каждый день, вот я и привык. Да и ходить к нему, как к травнику, сюда должны вроде. Только вот нет никого который день, — бубнел, ковыряя ложкой в плошке. Старший тряпицу наощупь взял, рот обтёр, насытившись, и пояснил: — Так это понятно: течки отошли, до окота ещё далеко, к концу лета только первые пойдут. А по весне хвори особо и нет. Лес рубят у них в зиму, значит, и ранятся в основном тогда же... Большая охота опять же осенью, когда беда может случиться. А сейчас пока тишь. — Ясно... И опять замолчал. Чимин всё его кружил, поспрашивая, о чём там в головушке светлой думается, но Феликс буркнул только, что сам пока не разберёт, чтобы разговоры вести. А потом во двор с Чимином вышел, когда тот о своём желании поведал проветриться. Но так, под руку не лез, бдил только со стороны, чтоб оказия какая со старшим не случилась. Потом и вовсе в избу ушёл, оставив его закатом «любоваться». Чимин переживает за него, хоть виду особо и не подаёт. Младший и раньше часто про котят разговоры заводил, краснея скулами и теплея пуще прежнего взглядом. И он его понимает: без ласки уррты вырос, котёнком только строгость нянькину знал — тот от страха, что доверенное ему единственное дитя вожака угробит, в ежовых рукавицах, почитай, держать пытался. Недолго, конечно, — бестолочь чуть подрос, и норов росомаший со всех щелей попёр. А мурчанья теплого вот мальчишке и не хватало, пока к Чимину не прибился, но тот тоже не сразу к себе подпустил так, чтобы мягкостью омежьей одаривать. Это уже потом, когда пообвыкся он к нему. Так что старший хорошо понимает раздрай в душе брата: как без котят, когда грезишь о них, чаяние своё клубком пушистым на груди сворачивая. Но и озарëнного встретить — это ли не чудо, самой прародительницей дареное? Слух улавливает тихий говор за тыном, и думы все рассыпаются в разные стороны. Чимин узнаёт в голосе, что низко стелет, вожака. Семейством, значит, решили наведаться... Омега ипостась менять не будет, пожалуй. Хватит в прятки играть, младшему и так неудобно сейчас, весь на иголках, так и Чимин ещё будет ходить шерстью сыпать. Ещё до ужина время было, опять половицы натирал до скрипу, молча, правда, в этот раз: настроения-то нет. Омеге каждый шаг, что приближается, в сердечке вторит. Вожак с братом своим у крыльца останавливаются и притихают. — Вечер добрый! — низко гудит Чонгук. Чимин, головы не повернув, за косу хватается и отвечает: — Добрый... Хëнджин, иди в избу. Поговорите с глазу на глаз. Не дави только... Хотел дружиться — вот с этого и начни, — омега и без него, поди, разберётся, вот только наставление дать — всё равно что душу утешить, которая маяться не перестаёт. А ещё взгляд Чонгука ему дышать мешает, он хоть и слепой, да спиной сидит, а чует, как охаживают его взором, что скинуть хочется, а не можется. Чимин плечами всё равно передёргивает, прежде чем продолжить: — А ты, вожак, не мешай им, — голос вроде ровный, а нервяк всё равно в нём звенит.— Расскажи мне лучше, как дальше быть, раз дело тут у нас такое вышло. Чимин уже и о том думал, пока день к закату клонился: озарëнных разлучить вряд ли выйдет, а сойтись они всё равно сойдутся — рано или поздно. Вот тут наследование прайда ещё боком лезет. Но о том думать надо, когда вести с севера дойдут. Коли жив Минхёк и прайд ещё в силе, то один разговор, а коли нет... Ирбисов без дома оставлять — не дело, земли возвращать надо, а Каджуна в степи гнать. Но то на словах только складно... Омега ждёт, что бревно рядом вздрогнет под весом вожака, но нет. Чонгук решает иначе... Ещё во двор только войдя, альфа вновь волнением изошел, а уж когда взгляд упал на омегу, что в последних лучах купаясь на бревне стрункой вытянувшись сидел, то аж дыхание перехватило. Обойдя его, чтобы разглядеть с лица, сильное сердце вожака удар пропускает. И правда писанка: ладный, крохотный словно, и красоты такой, что глаз отвести сил нет. Обласканное уходящим светом лицо светлым мёдом будто напитано, нос маленький, а губы пухлющим облаком видятся. Чонгук сглатывает, глаз за отливающую на солнце золотом косу цепляется, что ладони маленькие наглаживают, но, приглядевшись, ясно становится, что волос лунный, как и у младшего. Он присаживается на корточки перед омежьими коленками и смотрит, наглядеться не может. Гладит взглядом от ступней в кожанцах до глаз, что в тёмном оплёте ресниц слепо белеют. — Чего язык проглотил, вожак? В прошлый раз робостью забыл похвастать, а сегодня что? Смешок альфы тёплой искоркой отдаётся Чимину, рассыпая мурашки по спине, разгоняя ими прочь жгучий озноб, что от яда до сих пор тревожит. Ох... Хорошо как. Он губу нижнюю приминает от лёгкости, что вмиг накрыла, и выдыхает судорожно, когда ему ответ дают. — Да вот смотрю и думаю... Куда ж в тебя норов влезает, коли сам со снежинку? Смех серебряным перезвоном вожаку слух ластит, понукая и самому губы растянуть в улыбке. Чимин стихает, правда, быстро, словно одёргивает себя за веселье негаданное, и урчит, льдинками приправив голос. — Да ты меня росточком-то моим не подначивай. Или здесь у вас метель да буран не из снежинок ро̀дится? Чонгук смеётся, рокотом давясь. Нравится... Ему ох как нравится этот северный гость. — И то верно... Ты обиду не держи, я ж не со зла. Но и дивиться мне кто запретит... Само собой, неважно, как ты без зверя выглядишь, сила-то не в росте, а внутри. — Ну всё, забыли... О другом речь сейчас: что с братьями делать будем, Чонгук? Альфу пуще прежнего греет, когда имя своё слышит, слетевшее с губ мягоньких. А они точно такие и есть, словно две подушки гусячьим пухом набитые. Да что же это... Не о том ты, вожак, сейчас думы свои разводишь. Чонгук всё же присаживается рядом с омегой. В какой-то миг свербить всё начинает, тепло до сих греющее изнутри крошится словно: Чимин пахнет чужим альфой — запах сразу не цепляет, а когда вот так близко — тяжелеет дюже, отгоняя от себя подальше. И злючий он, иголками колет, забираясь в самую глубь, тревожа грудину. Вожак сглатывает, рык давит, что без спросу лезет, и ответить спешит: — А что делать? С Зарёй спорить — беду кликать, да и рано ещё о чём-то говорить. Это мой младший ещё с детства озарëнным грезил, даже альфу, что вроде люб ему и близок, не подпускал дальше дружбы крепкой. Так и говорит ему в глаза: жду, мол, того единственного, что Зарёй обещанный. Так что Хëнджина не свернёшь с его чаяний. А Феликс напугался, как я понял... Но ты же понимаешь, что это пока. — Понимаю, как не понять... У младшего моего свои грёзы, но от связи озарëнных не отмахнешься, как от настырного гнуса. Вопросы всё равно множатся: они оба — омеги, и это не каждому понять. А ещё — как быть с тем, что Феликс единственный наследник прайда? — То, что оба омеги, так в прайде у нас то не осудят. Даже семья есть подобная: вдовые оба, так и сошлись, поначалу котят, без отты оставшихся, растить вместе взялись, а потом и пометили друг друга, спарившись. А что касается наследия... — и вожак ему поясняет и это: омега лишь кивает коротко на слова, что с альфьих уст льются, ибо с его думами они один в один. Дверь в избу отворяется с грохотом, оттуда вылетает небольшая серебристая тень, мявкая недовольно. Феликс хвостом себя по бокам хлыщет, оглядываясь, и, заметив Чимина, фыркает звучно: «Не теряй... Лапы размять пойду, стены давят» — Один? — успевает спросить старший, как за спиной ирбиса в один прыжок приземляется ягуар. Его Чимин только слышит, но чуйка подсказывает, что лапы мять идёт брат не «один». «Если бы... С нянькой пойду», — скалится младший. Развернувшись, ирбис лёгким ветром перепрыгивает через тын, а следом неотступно мелькает сумрачная тень Хëнджина, рыкающего беспокойно. — Ну вот... Глядишь, и наладится всё. Феликсу с Хëнджином хорошо будет: он альфам ни в чём не уступает и по-омежьи ласков, хоть и не показывает этого никому особо, — Чонгук говорит это, а сам думами за друга волнуется. Как бы то ни было, а за тэхëново сердце душа сжимается. Разобьётся скоро... — Нет сомнений, вожак, что младший твой во всём хорош: наслышан я уже о его нраве. Только одного у него нет и не будет — семя его омежье, пустое. Феликс котятами грезит, сколько я его знаю. А тут... Так что хлебнëм мы ещё. — А ты? — Чонгук в глаза Чимину заглядывает, зная, что не видят его, но поделать с собой ничего не может: тянет в них смотреть — хоть кол на голове теши. Чиминово сердечко гулко ухает от вопроса, и ему не нравится, что вожак снова в «исподнее» к нему лезет, но только он осадить его хочет, как Чонгук добавляет: — Ты хочешь лапы размять, к реке сбегать? В горы пока не особо выйдет, раз взор ослепший, а к реке — всяко можно. Вот неожиданно сейчас, конечно. — Так отчего же горами меня пугаешь? Я, почитай, по хребтам сюда уже незрячий шёл, и если бы не случайность, то и до прайда бы в силе добежал. Так что горы твои, Чонгук, меня не страшат. Альфа смешок роняет, восхищения со снежинки не сводя, и урчит котом: — Ну раз не страшат, так пойдём? Места наши чуток обнюхаешь, свечерело уже, до ночи побегаем, я тебя обратно провожу... — дыхание затаив, ждёт. Понимая, что звучит сейчас не совсем подобающе, но его запах чужака на омеге, что нутро таки волнует, злит. Вот и зауркивает рык, что из грудины лезет. Чимина мурашит снова, рука сама собой к холке тянется, где метка ноет, и пальцы опять чуют сукровицу, что мягкий, застиранный лён уж пропитала. Он ладонь отдёргивает и немигающий взгляд на вожака, что рядом совсем сидит, поворачивает. Чонгук не ожидает этого и вроде успевает отпрянуть, и кончик носа едва не касается маленького омежьего, вот только воздух меж ними всё равно скользит горячим сквознячком. От альфы пахнет силой, лесом и немного дымом, есть ещё что-то, но Чимин пока не разберёт. Ему бы до мурчания этот запах мог понравиться, но что-то держит его за шкирку, и он догадывается, что метка тому виной. Не то чтобы Чимин готов признать, что если бы не она, то это многое поменяло, но и притягательности отрицать не будет. Омега ещё никогда не ловил себя на мысли, что ему кто-то нравится запахом, ну, кроме бестолочи, но то другое — там своим родным пахнет. А тут интерес иной будто... Едва эта мысль обретает вес — ирбис внутри потягивается, красуясь, отчего Чимин аж подскакивает. — Я... Не сейчас. Потом как-нибудь... Ты прав, пора места ваши узнавать, нечего на глаза пенять. Только не сейчас. Я пойду, вожак... И ты ступай. Чимин, за стену избы держась, шагает осторожно, но всё равно чуть запинается. В тот же миг за его спиной вырастает жар чонгуковой груди, и крепкая рука подхватывает локоть. — Провожу... — Не надо! Сам дойду, здесь знаю всё. Просто торопиться не стоит. Его отпускают тут же. И Чимин даже благодарен за это, но вслух о том не говорит, двигаясь дальше. Он бы прямо сейчас сменил ипостась, да без забот ускакал до охлупня чесать бока о нагретую за день крышу. Но рубаху рвать не хочется, у них одежки пока наперечёт, и зазря портить он её не будет. А раздеться — много чести голым задом сверкать перед альфой, которого он то и дело студит словом. Он до прируба доходит и на крыльцо уже тихонько ступает, вот только снова ошибается самую малость. Упасть не падает, но покачивается чуток, а альфе, что пытливым взглядом его спину сверлит, и того достаточно. Ну не отличается Чонгук терпением, видимо. Чимин шипит зверем, скаля белоснежные клыки, когда в воздух его поднимают и несут уж вовсю по ступеням, что поскрипывают от шагов вожака. — Потом пофырчишь, не царапайся только... — рыкает на него Чонгук, входя в тёмные сенцы. Дальше дверь толкает, внося омегу в светлицу, в той тоже темно — подсвечья и не зажигал ещё никто. Понимая, что в дом уже вошли, Чимин брыкаться начинает. — Отпусти... Нечего из меня калечного делать! Его на пол ставят, и он отскакивает тут же: грудь ходуном ходит, а бёдра огнём горят от ладоней жарких, что держали крепко и ласково одновременно. Даже раненое не болит словно вовсе, а греется. — Я и думать не смею, что ты калечный, Заря мне в помощь! И так держу себя на цепи, чтобы лишнего не сделать... В крови у меня — заботиться, ясно?! — гаркает Чонгук. — Куда мне прикажешь инстинкты девать?! — Не ори на меня! — омега с дыхания сбивается и, развернувшись, уходит в боковушку, принюхиваясь изо всех сил, вздёргивая зверя изнутри, подмоги требуя. Ирбис слушается, хоть и хвостом елозит в удовольствии от поступка альфьего, уж больно по душе ему пришлась сила да жар, от него исходящий. Чонгук янтарём выжигает уходящую спину, но с места не трогается, даже когда Чимин в дверь боковушки не сразу попадает. Стоит. Терпение своё тешит, уговаривая себя, что временно это. Привыкнет ирбис, куда денется...***
Утром, едва петухи заголосили, Чимин просыпается. Он вчера, как только дверь за вожаком скрипнула, в зверя вернулся и на лежанке вытянулся, сердце своё баюкать, что грохотало бешеным боем. Среди ночи сквозь мягкую дрему услышал, как младший пришёл, с крыльца, видать, голышом прискакал, да так и не надев на себя ничего, под меха чиминовы уткнулся, хвост его под себя подмял и засопел. Хëнджином от него заметно несло, но Чимин помнит, что братья-ягуары пахнут похоже, и раздражения чужой запах не вызвал, как предполагалось. Во сне уже поймал себя на том, что тычется Феликсу в шею, внюхиваясь. И даже фырчать не хочется. Старший потягивается, зевает зубастой пастью и по привычке бестолочь тянется вылизывать. Ухо попадается, он по нему пару раз пройтись успевает, как всегда радый ласкам Феликс ладошкой ему нос накрывает и бубнит тихо: «Спать буду». Ну вот и дожили, думает Чимин: дите совсем взрослое стало, раз петухов просыпает из-за ночных свиданок. Румяный ирбисов нос чихает в ладонь брата и, оставив того в покое, спрыгивает с постели. Меняет ипостась скоро и, накинув лишь рубаху, топчется неторопливо к печи. Помаявшись с лучиной, шипит сам на себя и, бросив это дело, садится на лавку, думы разгонять. Бесит его эта немощь, не старик ещё, а уже косы на себе драть охота от безысходности. Он знает, что время надобно, и терпением он вроде богат, но дюже коробит его, что без младшего и печь не растопить — никудышным сейчас себя чует. Шустрые шажочки и хриплый со сна голос радуют, но в то же время щиплют совесть, изводя и так измученное нутро. — А чего у нас тут гарью несёт? Чимини, ты чего не разбудил? — Спишь сладко… Иди ложись, коли не доспал. Я посижу просто... Иди! Феликс ближе подходит и бодается лоб в лоб, сонно вздыхая. Тёплый, мягкий... И правда — лапа. — Доспал я, хватит. Пойдём к кадке, умоемся, а я потом кашей займусь. И оладьями. Хочешь оладушков, Чимин? С вареньем малиновым, в погребке жбан целый. Хочешь? — уже от сонливости в голосе и не осталось ни капли, рассветом искрится мальчишка. — Хочу... Только тесто сам наведу, пока ты кашу томить будешь, — вроде просит Чимин, но про строгость не забывает. Феликс, припрыгивая на месте, хихикает. — Конечно сам! Идём, мурчало обмыть надо, а то скисло за ночь... — и тянет за ладонь, не переставая трещать, — а мы вчера Вонхо встретили, он сегодня зайдёт. Молока свежего и сметаны обещался... Хëнджин только нарычал на него отчего-то и сказал, что сам: и молока, и сметаны, и сыра ещё. А я говорю... «Куда столько?!», а он говорит: «Сколько надо, столько и будет», но я так и не понял... Пока Чимин слушает стрекотание брата, не может перестать улыбаться. Они уж из сенцов выходят, а говорильня не закрывается, но старшему в удовольствие — пусть болтает. Если болтает, значит, настроение ладное. — Ох ты ж! Стой, Чимин! Не дай Заря, поскользнешься... — замирает перед ним Феликс, и становится понятно, почему. В нос бьёт запах свежей рыбы. Которая ещё дёргает хвостом, бьёт легонько по настилу крыльца. Хорошо пахнет, жирно. Чимин облизывается... Он живую рыбу не ел никогда, а хотелось дюже. Да, вот так бывает. В Большаке она тоже есть, и в озёрах в долине предгорья. Но омега воды опасается, чтобы зверем ловить, а в людской ипостаси всё не выходит: на то снасти надобны, да время. Чимин, если человеком ходит в родных местах, так у него дел невпроворот: он же у себя сам, за него никто не сделает. Вот и получается, что рыба плещется, дразнит, а Чимин её только балыком пробовал да строганиной, которые ему в благодарность иногда от оборотней доставались за настои и мази. Феликс принюхивается тоже и губы тянет каверзно: — Вожак приходил, вот только что. Ва-а-а... Чимини, это тебе, значит. Шлепок наугад от брата прилетает в плечо, на что младший мявкает, заливаясь смехом. — Чего это — мне?! — шипит на веселье бестолочи Чимин. А у самого зуд под кожей крепчает — перекинуться хочет, и он себе в том не отказывает: рубаха летит прочь, и Феликс лишь ресницами успевает взмахнуть, как ирбис, подрыкивая утробно «не смей жарить, я её так съем...», хватает крупного лосося и с видом важным шагает к малиннику. Младший себе в подначке всё равно не отказывает, покрикивая на весь двор: — Так мне тесто на оладьи-то затевать? Или ты рыбкой, которая «не тебе», обойдешься?!
