Ты — мой прайд

      — Весна в свой пик вот-вот войдёт, вожак. Зарëвы пляски близко... Все работы, что в эту пору положены, почти на исходе: леса у на̀ветри просыхают, с зимника всё вывезли, что надобно; поля засеяны, дожди вовремя землю напоили — благодать! Так что к празднику уже готовиться начали. На охоту бы отправить собратьев через пару дней, чтобы мяса свежего всем на гуляньях было в достатке... — старый ягуар Хынсо щурится подслеповатым глазом и причмокивает тонкими морщинистыми губами, явно предвкушая пиршество, что по обычаю устраивается в Западном прайде в середине весны.       Зарëвы пляски — один из любимых Чонгуком праздников. Когда цветень в полный рост и весенние заботы пройдены, в грудине наряду с духмяным воздухом ширится каждый раз чаяние, что впереди ожидает богатый урожаем и дичью год; что к концу лета в семьях появятся снова котята, и к осени, когда кругом всё будет гореть багрянцем, в поселении устроят праздник в честь долгожданного пополнения, а после настанет время Большой охоты, когда ягуары отправятся добывать мясо для зимних заготовок.       За длинным столом из крепкого дуба в общем доме, что на окраине деревни стоит, старейшины сидят, седыми макушками отличные от вожака и его ближайших помощников. Вот только Тэхёна с Саном уж несколько рассветов нет, и старожилы прайда этим вопросом тоже задаются, после того как приятности обсудили.       Бухчо, альфа, чьи лета сменились уж за пятый десяток, косит на вожака почти прозрачным янтарём хитрых глаз и берёт слово, едва дождавшись того, чтобы шепотки стихли:       — Побратимы на Север побежали о Минхëке вызнать. То твоё решение, Чонгук, и мы его поддерживаем всяко, но не озадачиться не можем: что станется, коли Каджун Северный прайд под себя подмял? Разве то ладно? Минхëк неразумно поступил тогда, ему помощь предлагали, а он... — альфа ладонью широкой машет в сердцах, а был бы на улице — сплюнул бы, как пить дать. — Наследник его у нас гостит, и то правильно было, когда ты на сходе, две весны тому назад, нашептал Минхёку, чтобы к нам его отправил, ежели беда случится... Так может, то возможность, которую упускать не стоит? Ты не спаренный до сих, а омега ирбисов, в пору вошедший, чем не пара? Наследника Севера упускать нельзя, когда так всё складывается дивно. Коли он твоим станет, так и Каджуна законно под хвост пнуть можно.       Чонгук взглядом темнеет поначалу, а затем тот огнём наливается: так вот куда Совет свернуть решил, значит?!       — Незаконно это как раз. Наследник Северного прайда другому обещан, и о том все вожаки знают. Чем отличаться я буду от бесчестного Каджуна, коли спарюсь с чужим женихом?! И вообще… Вы заместо меня мужа мне не выбирайте... И даже советовать про то не надо: пара у меня будет, когда мой зверь со мной согласием поделится. А нам пока никто не люб так, чтобы семью строить. Феликс — не моя доля, даже если бы у его отты обязательства не было... — вожак стáтью давит, отчего глаза Бухчо по сторонам бегать начинают, но поддержки от старейшин получить не выходит, все сидят, лишь кивают на низкий рык Чонгука, которым тот стелет: — Тэхён вернётся, и решать будем: не зная броду, нечего в воду соваться.       Макушки седые всё машут, поддакивая, и Бухчо, губы поджав, на попятную идёт.       — Как скажешь, вожак, — а затем как ни в чем не бывало переспрашивает, от разговора уходя: — Так охотников-то засылать за дичью к празднику?       Чонгук брови схмуренные разглаживает и, подумав чуть, отвечает:       — Как и сказал дед Хынсо: через пару рассветов надо отправить кого-то. Вот только молодняк совсем пусть в деревне делами своими занимаются: кровь у них кипучая пока ещё, гон и у дичи только отошёл, и самкам приплод надо донашивать... Но про то ты и сам знаешь.       — Ну добро тогда... — уходит в свои мысли Бухчо, и, пока кто-то из старейшин заводит беседу о том, сколько леса отволокли к наветри, из них не выныривает.       Вожак с виду старому Хынсо внимает со всем усердием, но сам думами возвращается в баюнов двор. Душой покривил он, получается, перед пронырой Бухчо: слепой ирбис не только его холку вздёргивает в интересе, но и зверь изнутри круги наворачивает, красуясь об одной только мысли о омеге, что баламутит его своим норовом да губами, до того сладкими на вид, что у него свербит всё от желания в том убедиться.       Когда наконец все расходятся, он ещё сидит один за вековым столом, перебирая в памяти миг, что подслушал накануне за тыном, затихарившись. Чимин дюже рыбке был рад, даже сомнений разводить не стал, не слушая подначки младшего: урчал в кустах жадно, теша чонгуков слух и зверя, который в ответ готов был зауркать довольный, что омеге угодил.       Он сегодня с петухами опять ходил, подношение оставил тихонько и был таков, хотя задержаться хотелось дюже. Но у него дел невпроворот намечено, так что хочется думать, что омега снова лакомству порадовался поутру.       

***

      — Ну чего опять трëшь? Чисто же было, от половиц щепа одна вскоре останется... — Чимин у окна на лавке сидит, настой из корня живительного хлебает неспешно — противный до тошноты, но он её подальше проталкивает и ворчит, хотя, коли быть честным, завидует брату, что дела себе находит беспрестанно. Он тоже хочет чем-нибудь заняться, уже терпения на донышке осталось.       — Пусть. Вот так сваты придут, а у нас чисто, и краснеть — не дай Заря — не придётся.       Чимин хмыкает, чует подвох в словах младшего, но всё равно вворачивает:       — Ва-а... Хëнджин слово не держит, что ли? Дружиться вроде договор был для начала? А ты уж сватов ждёшь, тц... — улыбка прячется в кружке, в которой ещё и половины не выпито. Фе...       — Хëнджин-то пока обещания свои выполняет. А вот вожак прям напролом, почитай, прёт... — довольное хихиканье слышится тут же.       — Типун тебе, мелочь языкастая... Вот с чего такие думы в светлой черепушке твоей? Ну принёс рыбки пару раз, а ты сразу на сватов гадать взялся?! — старший бухтит, а сам облизывается, вкус сладкой лососины вспоминая... Ничего с собой поделать не может, хоть и ершится внутри всё от чонгуковых вывертов.       — Ну а как иначе?! Вот помяни моё слово: Чонгук глаз на тебя положил, причём крепко так... Хочешь, я у брата его вызнаю, что да как?       — Не смей! Вызнает он... В том надобность есть, коли интерес у меня был бы, а его нет и не будет! — ругается Чимин, а у самого сердечко в пляс пускается: то ли сам себе не верит, то ли перед младшим хорохорится.       — Ой ли? — хохочет во всю мурчалку Феликс, заваливаясь задом на мокрый пол.       Старший шипит на его веселье, скаля клыки, а затем фыркает и к окну отворачивается, подставляя заалевшее лицо под ветерок с улицы, цветущим духом ласкающий.       — Ой! — Феликс с половиц подскакивает, держась за мокрое подхвостье, прядку из кос выбившуюся сдувает и на дверь в светлицу, в которой зарëченный его застыл, уставляется.       Хëнджин свой туманный взгляд с влажного пятна, мелькнувшего перед ним, возвращает на омегу, что таращится на него небесной высью в огромных глазах. Сглатывает и урчит низко:       — Доброго дня... Не помешал?       Чимин бросает «любоваться» весенним шелестом яблонь и, обернувшись на голос, приветствует гостя.       — И тебе доброго, зятëк! Ну как ты можешь помешать?! Мы тебе, почитай, завсегда рады, да, Феликс? — елеем мажет Чимин, намереваясь отыграться за свои румяные смущением скулы.       Мелкая язва так громко закатывает глаза, что старший и без зрячести о том ведает.       — Ты чего так рано, Хëнджин? На вечер же сговорились? — стараясь не куснуть брата в ответ, Феликс обращается к омеге, так и застрявшему на пороге.       — У меня время выдалось меж делами, так я решил к вам зайти. Может, помочь чем? — Хëнджин голову к плечу склоняет и взглядом всё по фигурке бродит. Озарённый его красив до одури, а сейчас вот такой: встрёпанный, пыхтящий и зарумяненный то ли от недовольства, то ли от работы — глаз не отвести. Хочется прижать крепче да зарыться пальцами в густоту волос, распуская сбившиеся косы.       — Ну коли зашёл, то отчего же не помочь, — косит хитро глазом Феликс на брата, что притих на лавке, в разговор омежий вслушиваясь. — А покажи мне, где это у вас тут рыбку ловят? Ты вроде обещался уже, а всё не дойдем никак. Только я с братом пойду: ему тоже лапы размять полезно, а то ядом плюётся с утра. А так, глядишь, прогуляется, да расплескает лишнее.       Хëнджин сверкает улыбкой, урканье звериное не пряча, и к Чимину взгляд переводит, что сидит, глаза бельмом подернутые закатывает не хуже брата своего младшего.       — Я отведу, мне только в радость. А не забоишься? Бают вроде, что ирбисы с водой не особо в ладах? — щупает словом тихонько, не желая задеть своими сомнениями, а сам вперёд ступает, поближе к Феликсу.       Тот, макушку задрав, снова прядку у лица сфыркивает и тараторит привычно.       — Ну плавать, если надо, то да — тут уж из нас никто не мастак. Да, Чимини? — обернувшись на брата, становится серьёзным, зная, что тот и правда побаивается, но о том умалчивает, конечно. — А поглядеть и поучиться всегда можно, моего в том страха нет, уж точно. Глядишь, сам начну брата баловать жирной сладостью по утрам, заместо вож...       — Хëнджин, ты его на реку раз тащишь — притопи чуток, росомаший норов охладить надобно. Совсем страх растерял за эти дни... — перебивает старший, пока бестолочь в разнос не пошёл.       Тёплый мурчащий смех рассыпается по светлице, отчего Феликса опять мурашит, а Чимин улыбается, глядя в пустоту, и с удовольствием впитывает приятное слуху звучание.       — Да как же я посмею, Чимин, — притихает ягуар, но в голосе смешинки всё равно чудятся. — Вот плавать научить запросто, норов росомаший как раз в том подмога. Мне по нраву, коли лапа смелый такой да упрямый.       — Не лапкай ты, ну! — алеет всё же Феликс пуще прежнего и, хватая ветошь с пола вместе с ведром, обходит омегу по дуге, на выход направляясь. У него сенцы ещё не мыты так-то...       И прекрасно слышит летящие в спину чиминовы поучения, Хëнджину предназначенные:       — Ты озарённого своего забалуешь льстивым словом, зятëк. Он же на шею совсем сядет... — насмешничает старший.       Хëнджин дальше проходит, на лавку садится возле ирбиса и урчит:       — Так и пусть... У меня шея крепкая, — а затем шепчет, словно забывшись, в грёзы ныряя: — Такие ноги — грех не свесить...       Чимин ахает. Уж он-то расслышал всё прекрасно, как бы тихо не муркнул последнее омега. А то, что в сенцах грохнулось что-то, так то совпадение только.       — Ах ты ж... Охальник! — а сам хохочет следом, он и не помнит, когда ему так часто было весело, пока эти двое не схлестнулись, но затем, вернув себе строгость, проговаривает: — Хëнджин, Зари ради, не торопись с этим, он же от смущения ещё дальше отпрыгнет, да оттуда лишь шипеть станет. Дружись пока, пусть он пообвыкнется, да так, чтоб крепко, а там, глядишь, всё само собой и сладится.       Хëнджин кивает, но, спохватившись, что его не видят, отвечает:       — Да... Стараться буду! Хоть и держать то, что из груди рвётся, непросто, но я справлюсь, — омега, голову повернув к старшему, всё же уговаривает: — Пойдём с нами к Быстрице. Посидишь, весну в горах послушаешь. Феликс говорил, что любишь ты это дело — рокотом воды мысли убаюкать.       Чимин немного хмурится, но на младшего своего за трескотню обижаться не хочет, знает, что просто не держится у того иногда, но важное Феликс замалчивать умеет.       — Ну отчего же не сходить... Всё не в избе опостылой сидеть.       

***

      Чонгук после совета домой заглянуть собирался, прежде чем Мингю в кузне проверить: справляется ли? С прошлых торгов ещё заказ у них был знатный на мечи короткие да на наручи: Южный прайд большой ценитель их ковки, когда дело касается оружия и лёгких доспехов. Вот они с Мингю и куют их потихоньку меж хозяйственных нужд, что в своём прайде завсегда имеются. До середины лета как раз закончат.       Только, выходя из общей избы зверем, он никак не думал, что по дороге домой услышит отголоски знакомого низкого тарахтенья аж от самых лесистых гривок, меж которых Быстрица шумит. Остановившись, вожак навостряет слух и тут же разбирает ещё и хëнджиново порыкивание. Чонгук на то улыбается, щеря клыкастую пасть: младший его, значит, всё же повёл ирбисëнка угодьями хвастать. Сейчас таймень как раз на нерест идёт, и при дюжем желании можно хорошо порыбачить. А судя по гомону, что устроил Феликс, тем они и заняты. И в который раз его сердце рвётся на части: одна теплом наполняется от того, что брат счастьем исходит, озарëнного встретив, а вторая в переживаниях жмётся: когда Тэхён вернётся, болеть будет не только у друга, ведь сам Хëнджин ещё до конца не разумеет, как привязан к нему и как сам болью изойдёт, когда о паре своей расскажет.       Чонгук взрыкивает маятно и хочет уже дальше бежать, хотя в нём так и играет любопытство подглядеть за омегами (от брата подробностей-то нынче не дождёшься), как острый слух ведёт от ещё одного звука: мявканье доносится еле слышно, и к нему приходится прислушаться ещё сильнее, чем до этого, так-то до Быстрицы путь не близкий — не за угол завернуть, в общем. Мявканье повторяется, и альфа понимает, что оно ирбисово и такое... Ворчливое, что ли... Зверь холку ерошит в понимании, что Чимин там с ними, и уже через мгновение ягуар чёрной тенью меняет свой путь и держит его к реке, огибая деревья в пока ещё редком лесочке.       Чимин сидит на камне, что приткнулся к самому берегу бурной речки, и млеет от всего сразу. Он даже не раздражается на заполошный стрекот Феликса, пока тот любопытничает, что да как тут устроено: «А сколько сидеть? А одного удара хватит? А если не хватит? А как это — хвост вместо наживки? Он же намокнет. А нырять точно надо? А, не точно. Не здесь? А где? В Тишице? А туда пойдём?».       Чимин даже наслаждается этим: ведь не ему отвечать на стайку вопросов, воробьями вылетающих из младшего, который по первости, пока в запале, не замолкает ни на миг. Это, конечно, пройдёт, вот сейчас всё вызнает и стихнет, но пока ещё Хëнджин терпеливо отвечает на каждый, даже тот, который задаётся не подумав. Чимин и правда слышит лишь спокойствие да добродушные смешки от ягуара. Тот привёл их на хорошее место: вокруг всё дышит прохладой, набирающим силу лесом и тем, что бывает лишь в горах, хоть и не таких скалистых и высоких, как родные хребты. Здесь по-иному, да, но не менее радует чувствительные нос и уши. Которые неожиданно улавливают мягкую поступь тяжких лап, а затем ветерок, что тревожит наверняка высоченные кроны деревьев, доносит запах — знакомый уже, сбивающий ровный перестук омежьего сердца с привычного шага.       Поступь стихает неподалёку, и через какое-то время Чимину чудится, что, может, ошибся он? Напридумывал себе то, чего нет? Вот только запах Чонгука всё равно щекочет румяный нос, проникает до самого нутра и щекочет, щекочет... Мурашками изнутри изводит, и так всё ещё горящие от гонного яда внутренности. Пусть тот уже слабо даёт о себе знать, беспокоя больше холку, где метка не заживает до сих, да глаза всё так же в пустоту смотрят.       Омега отвлекает себя от круговорота мыслей, внимая младшим, что тоже стихли наконец. Кроме бьющего о порожки течения и плеска рыбы, что дразнит радужными хвостами, слышится лишь влажное чавканье феликсовых лап, что терпеливо (неужели?) переминаются на гладких камнях посреди реки.       «Бей!» — звериная связь вздрагивает от хëнджинова рыка, и следом слышится знатный плюх. Чимин приподнимается в волнительном интересе, хоть и знает, что с Феликсом ягуар рядом и не просто оборотень, а его озаренный, но душа всё равно сжимается на миг, думая, что бестолочь мог в воду свалиться. Но нет, сразу же слышится заливистый смех, трепыхание рыбы на острых когтях и хвастливое:       «Чимини! Я тоже могу теперь рыбу добывать! Ох, а большой какой!»       Довольное верещание брата расслабляет подхвостье, что тоже поспешило сжаться вслед за душой у старшего, и он сызнова укладывается на прохладный камень, бурча тихо, даже не надеясь, что его смогут расслышать:       «Ну слава Заре, голодать точно не будем. Как бы прайд без рыбы не остался, пока запал твой не пройдёт!»       «Не останется — переживания твои пустые о том. Наплещется, утолит охоту и уймется...» — тёплый альфий рокот рядом даже не кажется неожиданным, но загривок всё равно идёт рябью.       «Думал, в прятки играешь, вожак, ан нет — ошибся»       Ворчащего Чимина накрывает тень, которую он не видит, но чувствует всей шкурой. Чонгук и в звере чудится... хм... большим. Даже не так — дюже большим чудится вожак Западного прайда. Чимин человеком тоже понимал, что альфа высок и мощи в нём немерено, но звериная чуйка, она другая. До мелочей подсказать может. И ягуар, что дышит с ним рядом и пахнет дымом, лесом и силой, — на голову выше, а уж по тяжести Чимин и высчитывать не будет. Хëнджин в звере его тоже удивил, но в том омежья стать всё равно о себе даёт знать: лёгкий он будто, несмотря на мощь, которой пышет.       И он вдруг понимает, что хочет посмотреть... Очень хочет: увидеть вожака и в звере, и в людской ипостаси, ибо как голос и запах его волнуют в нём не только любопытство, а... Многое волнуют, в общем.       «Ну коли прятки тебе любы, так и сыграть можно. Можем позднее, как зрячесть твоя вернётся, а можем и не ждать: тому, кто сослепу хребты прошёл, в лесу на земле одного ягуара найти труда не составит. Обещаю далеко не прятаться...»       Фырканье звучит громко, даже громче, чем спор омег, что всё ещё на порожках подхвостья мочат.       «Мне показалось, вожак, или от твоих слов бесстыдством несëт?» — порыкивает Чимин, хвостом заодно хлещет о камень, показывая, что в возмущении он, не меньше.       Густой рокочущий смех ерошит шкуру аж до подшёрстка, отчего хвост притихает и обвивается вокруг серебристого тела, только пятнышки чуть подрагивают, выдавая настрой.       «И думать не смею о бесстыдствах, в отличие от тебя. Разве в прятки не забавы ради играют, а, Чимин?»       Омега привстает на передние лапы и долго не думает, прежде чем ответить:       «А лососину по утрам тоже забавы ради таскаешь?»       Чонгуку хочется, чтобы в этот миг в глаза ему смотрел ирбис, но тот так и упирается слепым взглядом в Быстрицу, с которой по самым высоким порожкам скачут их братья, возвращаясь назад, держа каждый в зубах по знатному тайменю.       Но то пока невозможно — взглянуть в живые, наверняка говорящие глаза, уж вожак уверен, что по ним многое можно будет прочесть.       «Забота разве забавой нынче зовётся? Я тебе сразу сказал, что мои инстинкты за пазуху не положишь. Или ты думал, я воздух сотрясать буду?»       Фыр-р... То Чимин, пока с мыслями собирается, фырчит привычно.       «Не думал я... Мне, Чонгук, есть чем свою голову занимать, окромя тебя»       Рыканье в ответ звучит глухо, и в нём чудится капля недовольства, но голосом альфа мягко стелет дальше.       «Так я и не настаиваю... Но рыбка-то пришлась по нраву тебе, Чимин? Или мне дичью какой озаботиться?»       Ирбис разворачивается и шаг вперёд делает. Утыкается почти носом в мощную грудину ягуара, ожидая, что ему путь всё же уступят и отойдут в сторону, но нет. Чонгук так и стоит, с места не сдвигаясь, словно валун, с которого он сошёл только что.       Дышит только рвано как-то.       «О прайде своём заботься, вожак. Пока мои глаза не в здравии, брат справляться обо мне будет, и то для меня уже в... тягость. Так что ты меня пуще надобного не стыди своими дарами. Во мне и так горит всё от немощности. Хуже не делай...»       Омежий голос в голове Чонгука звучит и правда стыдливо, с натугой какой-то. Видно, что ирбису просьба эта даётся непросто. Вот только Чонгук всё равно с собой ничего поделать не может. Он стоит, дышит над ним, и ему в нос бьёт запах чужака, сквозь который еле угадывается чиминов — тонкий, морозный аромат, и всё, что хочет сейчас вожак, это прихватить бесящую его меченую холку и вылизать напрочь степную вонь леопарда. Но он так, конечно, не будет делать: омега его к себе даже душой подпустить не желает, да норовом своим всё отпугивать пытается. Какой, к ляду, вылизать?!       Внутри клокочет всё, но Чонгук давит в себе инстинкты и делает шаг назад.       «Через несколько рассветов праздник у нас в прайде — Зарëвы пляски. Я Хëнджина пришлю, но он и так младшего твоего потащит. С ними приходи, не оставайся один в избе сычом сидеть. Пирогов да мяса поесть, песни послушать... Всё веселье. Да и сплясать от души — глаза особо иметь не надо. Так что не отказывайся сразу, подумай»       И уходит, рыкнув напоследок брату, что на берегу в сторонке от них развалившись, на озарëнного своего любуется, взгляда теплого не сводит. Феликс с рыбой играет, прежде чем клыки белоснежные в неё вонзить и полакомиться жирнятиной. Но спустя пару вдохов останавливает свои забавы, глядя, как скрывается в чаще вожак, и, схватив рыбину, к старшему тащит.       «Тебе, Чимини! Ешь, не хуже альфьих подарков так-то! Попробуй, какой большущий!» — застывает Феликс, уткнувшись носом под челюсть брату.       Чимин проходится шершавым языком меж круглых ушей и урчит благодарно.       «Спасибо, родной... Понравилась, значит, рыбная ловля? Ну рассказывай...»