Ты — мой прайд

      Который рассвет уже Чимин давится этим настоем, что для него из живительного корня Вонхо вываривает через день, и ему чудится, что с каждым разом тот всё противнее и горше становится. Но он терпит, глотает упрямо и ждёт, когда же хоть просвет какой-то в глазах его появится. Вот осы, жалящие нещадно под кожей, подуспокоились. Метка и та чешется только, хоть и сочится до сих пор, рубахи пачкая. Но не жжётся уже, и на том спасибо. Омега и не закрывает её никакой перевязью, лишь мажет барсучьим жиром, с соками трав смешанным, как положено, и чертыхается, когда понимает, что бестолку. Но всё равно мажет. Рана на ноге затянулась хорошо и не беспокоит особо, шрам прощупывается, но он уверен, что со временем и его не станет — сила звериная о том позаботиться должна.       Вонхо сегодня опять с утра у них обретается, сказал, что прийти должен кто-то из прайда. На что жалуются — не говорит, как бы Чимин его не выспрашивал, а он скучает без разговоров: привык, что младший с ним без устали треплется. Вот раньше ладно было: ирбис неделями мог молчать да сам с собой разговоры при надобности вести, но больше на ушлых белок ругаясь, конечно, что повадились было к нему в денник грибы таскать, которые он на просушку там вывешивал. А теперь что?! Феликс, дай Заря ему здоровья, приучил, сам того не зная, к беседам да россказням, вот и мучается он в скуке теперь.       Брат с Хëнджином опять уволокся — тот его то ли на охоту повёл, то ли плавать учиться, а может, и всё сразу. Благодаря ягуару Феликс ослабил, конечно, капкан заботы, в который старшего зажал. И то хорошо: мальчишке своей жизнью надо дышать, с озарённым связь выстраивать, а не вот это вот всё...       Травник уходит в закуток, что за чиминовой боковушкой имеется, чистоту проверить да на лавке холстину поменять на стиранную. Чимин слушает возню альфёнка и с разговорами больше не лезет: ему, может, кажется, но Вонхо ему расстроенным чуток почудился. Уж не из-за «дружбы» ли Феликса с Хëнджином... Чимин сам себе сплетничает на уме и усмехается.       Стук в дверь заставляет вынырнуть из мыслей, и омега дивится, как это он так глубоко в них увяз, что гостей от калитки не услыхал. Ему бы надо было во двор уйти да на охлупень забраться, чтобы деревню хоть послушать. Иногда такие разговоры забавные слышатся, красота-а... Сейчас тем более: к празднику, про который вожак сказывал, готовятся.       Через порог заходит кто-то, и Чимин понимает, что омега. Причём запах знакомый, но память пока за нос водит. А ещё он понимает, что омега понёс вот только — как раз после весенних течек первые предвестники начинают проявляться. Он улыбается коротко на свою догадку и слышит приятный уху голос:       — Доброго дня... Чимин, вроде, так?       — Доброго... Да, верно всё. Ну коли про меня известно, то и ты назовись, — ирбис косу наглаживает, и его почему-то тянет улыбнуться шире, но он пока себя сдерживает.       — Меня Сонхва зовут. Это мы с моим альфой на вас в дозоре наткнулись у берлоги. Всё ли ладно у вас с братом?       Вот тут Чимин и вспоминает, что чуял этого омегу, когда в звере был на грани сознания.       — Всё ладно... — он ещё что-то хочет сказать, но его перебивает Вонхо, из закутка выскочивший.       — Сонхва! Ты пришёл... Проходи туда, — машет рукой за спину альфа. Но Чимин лишь нервяк в его голосе слышит.       — А правда, что ты в своём прайде тоже травником являешься? — со звенящей надеждой вдруг спрашивает Сонхва.       — Правда, — Чимин хочет добавить, что нет у него своего прайда, но решает, что лишним это сейчас будет. Ягуар волнением исходит, ему даже отсюда то чуется.       Молчание затягивается, и он не видит, как Вонхо переглядывается с омегой, лишь напряжение витает в светлице. Вдруг альфёнок к нему подскакивает и, присев у его колен, шептать начинает:       — Чимин! Зари ради, посмотри его, а? То есть... Там же руки больше нужны. У него живот тянет, и, скорее всего, омежье то недомогание, а я ж ещё ни одного не смотрел, да и... — шёпот совсем тихий становится, словно лишь воздух колышется у рта. — Я и сам ещё ни разу... Не было, в общем. А посмотреть надобно, без этого как травки подбирать? Чимин...       — Понял я... Не волнуйся так. Воды мне чистой поставь, где «смотреться» будем, и холстин стираных ещё принеси — руки обтереть и для Сонхвы, на всякий... Ну и масла тыквенного.       — А масло зачем?       — За надом... Потом объясню.       Чимин встаёт с лавки и прежде, чем травник за нужным сорвётся, хватает его за рубаху куда придётся. Пришлось за ворот, так он альфёнка за него тянет в сторону замершего посреди светлицы ягуара и наставляет:       — Чуешь, омегой пахнет?       — А как же... Чую.       — Принюхайся лучше, Вонхо, не зря же тебя Баюн наставничать взялся. Что не так в запахе Сонхва? Ты ж его знаешь, в одном прайде тропки да проулки топчете. Что поменялось?       Ноздреватый нос Вонхо ходуном ходит, он затихает и бормочет:       — Сладит словно, но не так, как в течку давит, а... Другое будто. Мёд с молоком, на то похоже...       Чимин хихикает чуть, хватку на вороте ослабляя, шлёпает ладонью по груди (вроде) и хвалит:       — Молодец! Запомни: так пахнет первый предвестник приплода. Последняя течка больше седмицы как отошла? — то к омеге вопрос летит.       — Да.       — Радуйся, понëс ты, милый... — начинает ворковать Чимин, как всегда бывает, когда к нему в тяжести омеги попадаются. У них то редкость, потому Чимин каждому будущему котёнку рад дюже. — Идём, посмотрим, что там тебя волнует. Ты же позволишь? — не может не спросить.       — Да-да... Конечно. – выдыхает с облегчением омега.       Ирбис двигается до своей боковушки бодро, а после немного стихает шагом, но там уж стены кругом ему помогают добраться без оказии.       Сонхва следом идёт и, дождавшись, когда ирбис в закутке «осмотрится», пощупав ладонями да шажочками всё, на широкую лавку присаживается.       — Рассказывай... Прежде чем я к тебе в нутро полезу, говори всё, что тревожит. Не упускай ничего, даже если думаешь, что глупость какая. Всё-всё...       Горло прочистив, тот рассказывает всё без утайки, раз велено, а как замолкает, так Вонхо с бадьей воды заходит и тряпицы чистые Чимину в руки сует, прежде чем выйти.       — Ложись, Сонхва, портки спускай ниже колен и расслабься... Я больно не сделаю, милый, у меня руки чуткие, хоть и опытом шибко не богат, — наставляет журчащим голосом, нащупывая склянку с маслом.       Чимин сразу понял, что, скорее всего, омега волнением извелся за пару свою: Сан тоже на разведку в Северный прайд ушёл, как тут не тревожиться.       Закончив, он руки сызнова моет и, обтеревшись, рядом присаживается, слепым взором упирается в стену и успокаивает:       — Ладно всё, котеночек один вроде будет, но если попозже ещё придёшь, точно скажу. У вас двойнятки-то бывают в этих местах?       — Редко... Но есть. Последним десятая весна пошла, у соседей наших как раз, шебутные дюже растут.       — Ну на то и детки... Живот твой жестковатый, конечно, но то от нервяка. Тебе волноваться долго нельзя. Запретить такое не в моих силах, но о котёнке подумай... Я Вонхо скажу, какие травки подобрать: пей каждый день — с утра, как трапезничать сядешь, и вечерочком перед сном надо. И приходи, если вдруг что, не тяни. И... В дозор пока не ходи.       — Так я только с Саном хожу. Его пока нет, всё больше хозяйством занимаюсь. В прайде без работы не бывает.       — Это хорошо, но поберечься пока надобно и меньше волноваться, но то настой помочь должен.       Чимин ладони в колени упирает, замолкнув. Сонхва с лавки встаёт и руки его касается легонько:       — Спасибо тебе, Чимин. Хорошо, что ты здесь, а то у нас омеги Вонхо себя не доверяют — малой ещё совсем. Я скажу другим, можно? Может, ещё кого посмотреть надобность будет.       Ирбис внутри щерится довольно, что, возможно, без дела-то совсем сидеть перестанет, а сам Чимин кивает сдержанно, но улыбкой всё равно делится.       — Конечно. Пусть приходят, чем смогу — помогу. А Вонхо научится, ему время просто надо, он мальчишка способный.       

***

             Блеяние коз слышно ещё загодя. Хëнджин почти до околицы доходит, когда изба небольшая показывается. Уррта, его уж почуяв, на крылечке стоит, улыбается навстречу. Едва калитка у невысокого тына скрипит, как родной голос причитать начинает:       — Ох, сынок... Похудел совсем! Я ж вот только тебя видел, а тут прям с лица сошёл! Ты опять на охоте пропадаешь? Так весна же, нельзя часто. Или Чонгук делами завалил?       — Ладно всё, ну чего ты? — Хëнджин обнимает Чанëля и приподнимает для пущего убеждения. Тот охает звонко и смеётся.       — А ну ставь меня! Всё понятно, что сила на месте, — суховатые ладони оглаживают лицо сына, на котором, кроме красоты, ещё и счастье виднеется. — Милый... Ты сияешь так!       — Так я сияю или худобой пугаю? — Хëнджин, склонившись, трётся лбом о плечо уррты.       — Сияешь, влюблённый словно! Ох, а я всё расстраивался, что ты озарённым себе забил голову. Тэхён вернулся? А чего вместе не пришли? Я тут тоже за него волнением изошел...       — Не вернулся ещё Тэ, — Хëнджин из объятий выпутывается и шаг назад с крыльца ступает.       Чанёль брови вместе сводит и в непонимании на сына воззряется.       — Как так-то? Я ж вижу, что ты очарован, словно... Кто он?       — Так озарённый мой. Несколько рассветов назад встретил.       Аханье уррты с крыльца скатывается бусинами. Чанёль присаживается там же и, вперившись снизу вверх на сына, переспрашивает:       — Точно? Прям озарённый? Да кто же?       Хëнджин, прежде чем ответ дать, рядом садится и в глаза родные смотрит.       — Феликс это. Что за закваской тогда приходил, пока я спал без задних ног, набегавшись по пади.       Чанёль ладони его в свои вкладывает и, притихнув, шепчет:       — Феликс… Он же омега, милый. Разве то тебя не тревожит?       Хëнджин хмыкает, голову к плечу уррты склонив, и, выдохнув, отвечает:       — Меня нет, а вот его — да... Он о котятах шибко грезит, с подлетка ещё, а тут вон как вышло.       Поцелуй в тёмную макушку и запах уррты наводят на него негу, он жмётся ещё ближе, наслаждаясь покоем, в котором редко, но нуждается.       — И что же? Совсем не подпускает? Ругается?       Смешки с полных губ рассыпаются один за другим.       — Ворчит больше, но дружимся пока. Его старший говорит, привыкнуть ему надо. И я знаю, что надо, но... Иногда смотрю — а в грудине аж печь начинает от того, что он — вот такой — и весь мой. Заря и правда мне подарок наилучший преподнесла.       Чанёль всё ладони крепкие наглаживает, слушая заворожено, и вдруг всхахатывает:       — Ой, а я ему Чонгуки с порога сватать взялся было, да так крепко — ирбисёнок еле отбрехался от меня в тот вечер. Забавный такой, но уж больно маленький.       Хëнджин поначалу вскидывается возмущённо, а затем улыбается на последние слова уррты.       — Маленький да удаленький! Там норову на троих хватит... Но ему так-то этим летом восемнадцать уж. Так что на его росточек пенять не стоит.       Чанёль макушку сыновью ерошит, а затем приглаживает сызнова.       — Да уж и так понятно, что не в росточке возраст меряется. А старший его? Свободный ещё?       Хëнджин щурится лукаво и думает: сказать уррте, что брат его к старшему из ирбисов задышал неровно, или пусть Чимин поживет пока в спокойствии. Чанёль в поселение без особой нужды не шастает, ему здесь у околицы — тишь да благодать. Вяжет да коз своих холит. Хëнджин с собой как раз туесок побольше прихватил: молока да сыра у уррты взять. Но вот скажи он ему хоть слово сейчас, так тот сразу дело в деревне себе найдёт, тем более праздник на днях.       — Свободный... — решается младший, но затем добавляет, думая тем самым охолонить урртов блеск в глазах, — слепой только. Не видит ни зги...       Аханье не заставляет себя ждать.       — Ах ты ж... Как так-то? Народился таким? Или беда случилась какая? А как же дошли они тогда? Чонгук сказал, через хребты добирались.       Хëнджин вздыхает, понимая, что сам виноват в множестве вопросов, что стайкой вспархивают один за другим, но терпеливо рассказывает о том, что случилось с Чимином, омегой из Северного прайда.       

***

      Феликс баню топит, бегая со двора в дом, весь в суете. В сенцах жбан с мёдом вдруг нашёлся, вот только до сих его точно не было — в погребке есть, но то другой.       Он во двор опять выскакивает и к бревну ближе подходит, на котором Чимин сидит, гриву чешет перед баней, улыбаясь сам себе. Он так-то сразу приметил, что брат довольный чем-то дюже, ещё когда с леса вернулся, где они с Хëнджином по тропкам заветным рыскали: озарённый его всё с окрестностями знакомит — где, что да как.       — Чимини, а мёд там откуда? Вонхо приходил? Или вожак теперь закрома потрошит свои, рыбалку на меня оставив? — в голосе таки подначка искрит, хоть и любопытства больше.       — Вонхо приходил, но мёд Сонхва оставил. Это омега, с которым в пади вы виделись тогда. Я его проверял сегодня... Котёночек у них с Саном будет.       Феликс сияет поначалу, услыхав, что старший при деле был, хоть душу отвёл, а затем сникает.       — Котёнок — это хорошо... — грусть всё равно скользит в голосе, как бы не прятал её Феликс.       Чимин пряди откидывает за спину и, щупая рядом, за ладошку младшего хватает.       — Ты зачем себя в тоску вгоняешь? Неужто, если бы озарённый твой альфой был, то ты сразу бы дитём обзавёлся? Тебе лет ещё совсем ничего — жить только начинаешь, так живи! Чего слёзы лить, пока надобности в них нет? Может, доля так ляжет, что найдётся и для вас котёнок когда-то. А может, и не это твоим счастьем главным окажется, а в озарённом своём растворишься весь, хотя то, конечно, тоже не совсем надо бы. Скажи лучше: Хëнджин вокруг тебя вон круги нарезает изо дня в день, неужто на нём только связь так сказывается?       Феликс молчит: у него внутри столько всего творится, что он и не знает, с чего начать. Да и надо ли? Но у него от старшего никогда секретов не было, и он в целом открытая книга — читай не хочу. Но вот всё равно кажется, что думы его озвучивать не стоит, раз сам в них не разберёт ещё, что к чему.       — С Хëнджином сразу всё не совсем просто было, Чимин. Ещё до запечатления я почувствовал что-то. Просто не сказывал, думая, что дурь это случайная, ан нет... Вон как всё повернулось.       — Ну так сейчас что держит рассказать? Я ж любое твоё стрекотание завсегда с вниманием, а тут таиться ты удумал. Говори...       — В первый день ещё, ты без сознания был, а я в баню пошёл... — и Феликс рассказывает всё до последней крошки о том, что было тогда.       Чимин молчит, слушает и лишь пальцы брата в своих перебирает. А когда тот стихает, спрашивает:       — А сейчас? Ну, раз ещё не взглянув на него, тебя так мурашило... Да запах взволновал, то сейчас-то, поди, сильнее чувствуется? — рассуждает словно, а сам свои ощущения вспоминает, которые каждый раз рядом с вожаком его накрывают. И запах, и мурашки, что множатся не спросясь, будь они не ладны...       — А сейчас и того хлеще: он смотрит на меня, поедом прям жрёт, хотя сам то про охоту рассказывает, то как на зимник с Тэхëном ходил лес валить, но ему не понравилось. Лес валить да, а вот становище само — нет. Да и альфы там одни: о том, что омега он, рот не раскрывают уже, побаиваются, а в глазах всё равно осуждение видится. Так вот... У меня от него не то что мурашки — теплеет всё, если не гореть начинает. Особенно без зверя, когда видимся...       — Не лезет? Совсем-совсем?       — Что?! Не-е-ет! — вскидывается младший, а затем, заалев щеками, сдерживается, чтобы ладони свои из чиминовых не забрать и к скулам не приложить. — Смотрит только, урчит иногда по-особенному, и видно, что терпит, слова лишнего не ляпнуть. А у меня внутри буран, только не снежный, а цветами метёт во все стороны.       Чимин улыбается на это. Ну как тут не улыбнуться, коли бестолочь влюблённой ромашкой тут сидит, лепестки свои перебирает.       — Красивый твой Хëнджин-то? — подзуживает чуть.       — Не то слово. Очень! Вот глаза твои проснутся, и увидишь, что не приукрашиваю нисколько, — грусть в голосе пропадает по мере беседы, и уже слышится хитринка следом: — Брат у него тоже красотой не обделён, глазищи — во! В них то янтарь горит, то небом звёздным заволакивает всё, особо когда на тебя смотрит... — хихикает-таки зараза.       — Так! Ну-ка! Я про него не спрашивал... Знать мне больше нечего, какие там глаза у кого, — ворчит возмущённо Чимин и решает вернуться с чего начали. — Из всего тобой сказанного, родной, ясно, что озарённый твой тебе не просто так дан. Отпусти пока думы свои про деток, живи и люби, коли душа по Хëнджину трепетом заходится. Тем более хороший же он парень — вон как вниманием балует, да и говорят про него только ладное. Понятно же, что не пыль в глаза тебе пускает, чтобы видным казаться. У меня чуйка добрая про вас... Иди баню проверь и меньше голову себе морочь. Сердце слушай своё…       

***

             К закату почти солнце скатываться уж решилось, а Чимин снова на бревне сидит и снова пряди холит свои снежные. Только теперь уж напаренный и остывший после феликсовых веников. Младший кружку ему с травяным настоем приволок и в избу ушёл, стол к ужину готовить.       Ещё калитка не дрогнула, а омежья выскобленная в парной кожа замурашилась теплом особым: вожак пожаловал. Мысли сразу к разговору с братом откинуло: тот на Хëнджина своего тоже так трусился. Но это же не то, верно?       Чимин перестаёт мурчать под нос напев, которому от уррты научился, тот, что волосам поют для росту и здравию, но плестись не торопится — не просохли ещё до нужного.       Мурашит особо горячо, когда слышится рядом:       — Здравствуй, Чимин... Не помешаю?       Как там Феликс сказывал? Поедом жрёт? Омеге и глаза не нужны, чтобы знать, что Чонгук с Хëнждином из одного теста. Холка его да плечи словно надкусанные уже чудятся, а вот сейчас ниже взгляд спускается — гладит, словно извиняясь за жадность.       — Нет... Присаживайся, вожак, в ногах правды нет. Ты же не просто так заглянул. Дело какое?       Рядом опускается мощный стан, и Чимина накрывает теплом пуще прежнего, запах Чонгука обволакивает: более острый, чем обычно, и тогда он понимает, чем тот пахнет, кроме леса и дыма, — горячей рудой. Омега уголки губ тянет немного в улыбке кроткой, принимая, что подходит вожаку этот запах, как никакой другой.       — А коли нет дела? Прогонишь?       — Зачем ты здесь, Чонгук? — вопрос прямой, и Чимин ответа хочет подобного, без увиливаний и баек про заботу вожачью. И тот не разочаровывает.       — Мимо шёл, мурчание твоё услыхал, и поманило меня сюда...       Вот так. Хотел честности без всяких уверток — держи.       Чимин с бревна вскакивает и, повернувшись лицом к альфе, недоумением пышет, взором уперевшись, как ему кажется, в чонгуков, но на самом деле слепые глаза тому на губы смотрят, не моргая. И знать не знает, что у альфы зверь от этого с ума сходит. Да и сам недалеко ушёл.       — Зачем всё это? Разве ошибаюсь я, думая, что ты порядочный и честный оборотень? К чему забавы эти, вожак? Зачем играешься?       Чонгук слова вымолвить не может. Причиной тому — кошка дикая, что перед ним стоит в сиянии угасающего светила, с гривой из серебра в золото отливающей в нём. Он в руки себя взять пытается, тягу к этому омеге со снежных вершин, где сама Заря своё начало берёт, в узде держит. Но как?! Как ему эту тягу удержать, когда вот он, вихрем красоты неписаной, стоит, дрожит тёмными ресницами и ответов требует прямых, без обиняков всяких. Таких же, как сам.       В следующий миг Чонгук, от себя не ожидая, рывком ладонь вскидывает и за стан тонкий Чимина обхватывает: тянет на себя, на колени усаживая, и держит крепко, чтобы дёрнуться не смог. Вот только тот всё равно пытается вырваться, но страхом не пахнет, отчего альфа продолжает удерживать без сомнений. Метка только в нос бьёт, но он её вниманием обделяет намеренно, у него другое сейчас на уме.       — Тише, не бейся... Отпущу скоро, дай лишь слово сказать! — рыкает на омегу Чонгук, и тот и правда стихает чуть, чтобы далее услышать голос тихий, урчанием напитанный. — Чуйка твоя тебя не подводит... Вот тебе мой ответ, снежа, честный, как и я сам: манишь ты меня. Норовом своим и красотой, от которой дух вышибает, и тем, что сила твоя без зрячести видна, и то, что язва ты знатная, и даже холодом своим манишь. И тем, как безгранично брата любишь... Потому что любви той в тебе не вычерпать ничем, только ты отчего-то прячешь её за морозом, делиться ни с кем не хочешь. Сонхва уже всем омегам песни хвалебные поёт в твою честь, какой ты ласковый и внимательный. Как приветил его, успокоил да обрадовал. К тебе уж завтра один за другим идти начнут, не удивляйся...       Чимин слушает вкрадчивый голос, что на ухо ему урчит, и упирается ладонями в плечи широкие да крепкие. Сам слушает, а сам кивает сам себе, что не ошибся — вожак и правда мощью знатной вышел. Под ним ещё и бёдра горячие, не хуже полкá в бане, да и разницы с бревном, на котором привык он сидеть, Чимин не чувствует — так же удобно, только гореть подхвостье начинает.       — Так что прости, что не хочу ходить вокруг да около и говорю как есть, — продолжает Чонгук, хватки не ослабляя. — Ухаживания начну, примешь?       Чимин упирается ещё сильнее, но лёгкий ветерок, что с реки играюче дует, прядями несплетённых волос лицо щекочет, он рукой откидывает их за спину, прежде чем ответить.       — А коли не приму, свернешь с чаяний своих?       — Нет.       — А чего разрешения тогда спрашиваешь? Ухаживай! Вот только принять их меня точно никто не заставит.