Ты — мой прайд

      Хëнджин в воду входит, то и дело поглядывая на Феликса, что на берегу в ожидании перетаптывается на мягких лапах и мявкает в нетерпении. Ягуар порыкивает, призывая обождать, а затем покашливает, посмеиваясь.       Вода в Тишице еще холодная, но в звере оно почти не чуется, поэтому учить Феликса плавать они будут пока так, а уж когда лето придёт и нагреет речку как подобает, тогда и человеком можно. Хотя вряд ли ирбиса холодом можно спугнуть, Хëнджин сам вон купается в любой ипостаси, и ладно ему.       Ягуар проверяет брод — не намыло ли ям за весну — и только потом рыкает тихо:       «Иди ко мне...»       У Феликса от сказанного шкура трусью заходится, но он встряхивается и шагает с берега, стараясь не торопиться.       Вот только не совсем они ожидают, что, оказавшись по шею в воде, ирбис сразу пойдёт на дно, словно тянет его туда кто-то. Феликс упрямо двигает лапами, выныривая, отфыркивается и следом чует клыкастую пасть на своей холке. Хëнджин его придерживает, как уррта котёнка, оберегая от повторного нырка, а он замирает вдруг, забывая, что надо шевелить лапами. Приходит в себя, когда на него снова рыкают, напоминая не отвлекаться, продолжает перебирать воду, но его упрямо тянет вниз, отчего пасть Хëнджина сжимается всё крепче, вытягивая вверх с большей натугой.       Заканчивается всё тем, что ягуар отволакивает его к мелководью. Феликс неожиданно устал так, что лапы еле переставляет: тело под шкурой налилось камнем словно, и лишь встряхнувшись у берега, они заводят разговор:       «Шкуру булыжником будто набили, отяжелела дюже», — бормочет недовольно Феликс, стряхивая воду по-новой, затем поднимается вверх по бережку, и, разочарованный собой, укладывается на травке, блестя синью глаз в ободе густых ресниц.       «Могли бы и раньше догадаться с тобой об этом...» — Хëнджин ложится рядом и тычется чёрным носом в холку ирбиса.       Шерсть северных кошек намного гуще и толще, чем у ягуаров. Зарёй не просто так задумано: лютые морозы, что трещат в хребтах и предгорье, могут переносить только ирбисы. А вот в воде то мешает шибко: намокая, тяжелеет в несколько раз, и сходу плавать не выйдет. Придется пробовать еще.       Феликс вспоминает, как старший рассказывал про свою оказию в Большаке, и диву даётся, какой брат у него сильный. В Тишице течение слабое, больше ластит, чем бежит, а Большак у них — рьяный, больше на Быстрицу здешнюю похож, просто он у́же, от того и злее.       «Потом ещё попробуем, всё равно научусь!» — мяукает ирбис, щурясь на солнце, и перекатываться начинает, подставляя бока под весеннее солнце.       Хëнджин снова липнет взглядом на серой шкуре, пятнышками усыпанной. Он тянется ближе и мазком широкого языка проходится в межушье на пробу. Феликс перестаёт валандаться из стороны в сторону и жмурится, муркнув. Ягуар принимает это согласием и, выдохнув облегчённо, начинает вылизывать мокрую шерсть уже не останавливаясь, на что Феликс мурлычет громче и громче с каждым мазком, чихает пару раз, когда шершавый язык задевает нос, отчего озарённый с него тихонько посмеивается.       «Завтра Зарëвы пляски, пойдёшь со мной?» — мурчит ирбису в ухо Хëнджин.       «Пойду. К вечеру?»       «Да. Я с утра пироги к празднику печь стану, почитай, на весь день затея. Так что занят буду... Не заскучаешь?»       Младший фыркает и стрекочет привычно.       «Чего это?! Я дело себе завсегда найду... Ой! А может, я тоже испеку пирог какой? Как у вас принято? С чем? У нас весной Благодатный день празднуют: к нему пироги с мороженой клюквой и кедровым орехом в меду готовят. Ну и с мясом, грибами, само собой... Люблю с грибами, но чтоб лука побольше обязательно — так вкуснее. Жаль, в этом году вот так вышло...»       Ягуар уркает и лижется снова, грусть стараясь разогнать, что вдруг в разговор влезла.       «Зато в этом году наших пирогов отведаешь. У нас всякие готовят: кто какой любит — такой и несёт».       День припекать начинает, и жарче всё становится, хотя ветерок свежестью весенней только так балует. Феликс дремлет словно, млея рядом с озарённым: он сам у себя разрешение таки выпросил, прислушавшись к сердечку, как Чимин советовал, — Хëнджина чуть ближе подпустил. И хорошо ему сейчас, ладно. Даже изнутри спокойней... Будто так и надобно.       

***

      Чимин капли со лба утирает, хотя в погребке, куда он спустился вместе с Вонхо, холодно, как и дóлжно. Его ещё с ночи так в пот бросает, но он при этом чувствует себя сносно, разве что пошатывает немного. Это корень стал действовать: выходит с омеги понемногу гадость леопардова. Но как скоро всё наладится, всё же знать он не может. Но ничего... Главное, начало-то положено!       Вонхо через каждую склянку, что Чимин нюхает, интересуется, всё ли ладно с ним. Ещё чуть и кудахтать возьмётся, что не стоило всё же за ним сюда лезть. Ирбис фырчит на альфёнка и ладонью машет, понукая следующий настой подать. Учёт у них. Под запись: что есть, чего нет и что нужно.       Когда наконец выбираются из подпола, Чимин указания даёт, тоже под запись, чтобы не забылось вдруг чего: у Баюна хорошие запасы остались, сразу видно — травником он был шибко знающим и хозяйственным, но самых ходовых настоев мало, а горчанки — так той совсем нет. Вот с неё и начать нужно, пока ещё найти возможность имеется, да сок она не растеряла.       Чимин дожидается, когда Вонхо последнее сказанное им допишет, и проговаривает:       — Завтра с петухами меня в падь поведёшь, к горам поближе. Горчанку искать будем вместе. У вас как зима прошла? Не сильно лютовала?       Альфа бережно закрывает книжонку свою, скрепляя шнурком, и отвечает:       — Хорошая была зима, без вывертов. Снег вовремя лёг, морозы как положено ударили, оттепель тоже себя ждать не заставила.       — Радует, значит, травка нам нужная найтись должна.       Чимин принюхивается и неторопливо шагает к двери из светлицы, бормоча на ходу:       — Я в кадке умоюсь пока, ты смотрильню подготовь как подобает. И про масло не забудь. В полдень кто-то прийти обещался из омег.       Вонхо кивает в согласии, а потом себя ругает, что мимо Чимина его кивки эти, и спешит исправиться:       — Да, конечно. А ты мне так и не сказал, зачем масло?       Омега уж в дверях, но, услыхав вопрос, повернувшись замирает.       — Какое же ты ещё дитя, Вонхо. Семнадцать уж на носу — неужто совсем ни разу омегу не щупал даже? — Чимин слышит пыхтение и помягче поясняет: — Когда по омежьим делам к тебе придут, в сухое нутро лезть не положено, милый. Больно можно сделать... Ты ж не его альфа, чтобы он в твоих руках течь начал? Вот тыквенное масло — первый помощник. И скользит, и смягчает, и свойства у него лечебные. Даже если и надобности в них нет, лишним не будет. Запомнил?       Тишина звенит, лишь сквознячок с двери приоткрытой шуршит занавесью на окошке, у которого ирбис обычно любит сидеть.       — Ау-у-у... Вонхо?       Травник прокашливается и сипит чуть слышно:       — Запомнил, да. Спасибо, Чимин, за науку…       — Не смущайся... Знать то надобно: меня когда здесь не станет, всё равно тебе омег смотреть придётся. Так что с сегодняшнего дня со мной будешь рядом, слушать, что я говорю для начала… — улыбается тёплой грустью старший и всё же выходит потихоньку на двор.       Чуть позднее, провожая омегу из прайда с красивым именем Линэль, Чимин не перестаёт улыбаться: у того намечается уже третий приплод, причём пришёл он без жалоб, а явно ради любопытства, но ирбис не тому радуется — просто приятно быть снова при деле, чего уж тут. Хотя, поспрашивав немного Линэля о котятах в поселении, его радость полнится в понимании, что с детками в Западном прайде всё ж в разы лучше, чем в Северном.       Едва всё стихло и Чимин собрался Вонхо домой отправить, как звериная чуйка вновь встрепенулась: кто-то снова пожаловал. Альфа вышел к крыльцу встречать, а в избу вместе с гостем уже не вошёл. Интересно…       — Здравствуй, милый... — голос, слышимый от порога, настолько тёплый, словно в шаль кутает.       Чимин за столом сидит, кусок хлеба свежего молоком запивает наскоро и, голову повернув на вошедшего, здоровается в ответ:       — И вы здравы будьте, — он понимает, что омега перед ним, и в возрасте для котят уж поздноватом, поэтому разумеет, что хворь, может какая, привела его к нему. Хотя не пахнет от гостя ничем подобным.       — Меня Чанëль зовут, я познакомиться зашёл.       Ясно... Ну знакомиться так знакомиться. Ирбис воспитание своё в кучу сгребает и представляется.       — Чимин я. Проходите, на лавку присаживайтесь, коли так. Сидя всяко удобней беседы вести, — он нюх напрягает и понимает, что Чанëль еле уловимо, но пахнет чем-то знакомым.       Лавка напротив поскрипывает, на пол опускается что-то, и снова всё стихает.       Чимин выжидает немного, но затем решает прервать непонятное молчание.       — Не шибко на беседу похоже...       Смешок ласково по ушам скользит.       — Ох, прости, милый... Залюбовался ненароком: какую красоту, конечно, земля северная рóдит! Я брата твоего младшего когда увидел, обомлел было, а тут и ты — писанка, не иначе, — Чанёль замолкает, прикусив язык, с которого чуть про маленькость снова не сорвалось. Лишнее то: старший из братьев явно его порывов не оценит — строг, видно, не то что Феликс.       — Хм... Спасибо на добром слове, а... Чуется мне, вы всё же не просто так пришли. Верно? — Чимин не совсем понимает своего отношения к услышанному. Вроде и приятно, но в то же время ни к чему это. А может, у них тут положено так: ходить по дворам да похвалой сыпать.       Снова смешок.       — Ну это как посмотреть. Уррта я Хëнджина и вожака нашего, Чонгука. Так что знакомиться нам так и так пришлось бы. Почитай, одной семьей вскорости станем. Что скажешь?       Ирбиса вдруг волнением обдает: уррта, значит, поэтому знакомое что-то в запахе мелькнуло.       — Да, что тут скажешь... Коли счастливы дети будут, это ли не радость. Но удивления моего, что озарённые — не сказка, не отменяет. И забот с этим всё же немало: Феликс не просто омега, а наследник. Как там всё сложится — одной Заре ведомо. Но я рад знакомству, Чанёль. Угостить вас? Тут на столе молоко ещё свежее, да взвар ягодный есть.       — Не стоит беспокоиться, милый. Расскажи лучше, как тебе у нас? Как здоровье твоё? Может, помочь тебе чем? Ты не стесняйся меня только, ладно? — сыплет одно за другим Чанёль.       Чимин, не сдержавшись, всхохатывает: вот жешь ещё одна тараторка на его голову.       — Нет-нет... С помощниками у меня всё ладно, деваться от них некуда. А здоровье моё... Хмм... — омега замолкает, но решает пояснить, не желая показаться неучтивым. Отчего-то старшему поколению, тем более когда это уррта Чонгука перед ним, не хочется отбрехиваться и уж тем более язвить. — Дай, Заря, наладится всё. Вам же наверняка уж кто-то из сыновей рассказал, как дело обстоит? Приятного мало, точнее, совсем нет. Но уверен, что просто время надобно, и вернут мои глаза былое здравие. Всё, что для этого нужно, из того, что я сам знаю, — всё выполняю. Потерпеть осталось...       — Знаешь... По тебе видно, что ты дюже сильный и в жалости нужды не испытываешь, но мне искренне жаль, что такое с тобой случилось, — тёплый голос мягкой шалью кутает всё плотнее, а затем, встрепенувшись, Чанёль начинает снова тараторить: — Ох! Чуть не забыл: я гостинцы принёс. Ты только не отказывайся, милый, я от всей души! Знаю, что со снедью у вас и так полный порядок, так что я с другим пришёл.       Чимин пытается хоть слово вставить, но куда там.       — Вот. Это я пару весен назад ещё нашивал старательно для Джинни, но так и осталось без дела лежать. Вымахал мой котёнок за раз, да в плечах раздался не по-омежьи... А тут такая красота пропадает, к празднику вам с братом в самый раз: нарядно и впору должно быть, — Чанёль стол обходит и к омеге что-то прикладывает. — Ой, и цвет как хорошо, будто для вас, снежинок, сшито. Я черникой ткань выкрашивал чуть совсем — ты пока не видишь, — но получилось ладно, словно небо весеннее. Возьми, не обижай старого омегу, м?       Чимину кажется, что задохнётся он сейчас от напора чонгукова уррты, в нём столько всего перемежается, что и не понять сразу: он смущён, возмущён и благодарен. Ладонью щупает, видимо, рубаху, что к плечу приложена, и едва не ахает: холстина мягонькая, тонкая и гладкая очень, он таких и не знал раньше. Пальцы трогают не переставая и находят... вязь какая-то, по вороту вроде, а ниже точно вышивка ещё есть.       — Из чего это? Мягкая уж больно... У нас таких нет, — тихо спрашивает.       Чанёль на место своё пересаживается и поясняет:       — У вас другая просто: всё теплее одёжка, да меха какие — загляденье. А это из крапивы холстец... У нас ткацкая в прайде имеется, небольшая, конечно, не чета соседям с Востока, но нам хватает. Вот с крапивы получается мягче, чем со льна, и гладкий очень. Я ещё вязать люблю... Так что кружева на рубахе тоже вывязывал, чтоб понаряднее. Ох, Феликсу к свадьбе надо бы уже взяться мастерить красоту. Хëнджину по зиме уже сделал, всё думал, они с Т...       Чимин слышит, как споткнулся Чанёль на полуслове, и, наглаживая подарок в своих руках, озвучивает, долго не раздумывая:       — Стало быть у Хëнджина ухажёр имеется? Или имелся?       Старший омега вздыхает, чертыхаясь на свою болтовню.       — Не хочу от сына слушать потом, что язык мой — как помело. Но, думаю, знать всё равно надо: с подлетка ещё за ним альфа ходит. Любит безмерно и холит на чём свет стоит, только Джинни его в друзьях всё держит, озарённым отбрехиваясь, и Тэхён всё принимает: и веру омежью в сказку, и то, что не подпускает дальше дружбы. Ждёт трепетно…       Чимину память обухом по голове бьёт: в ту ночь, получается, он Тэхёна встретил, от него как раз Хëнджином и пахло. Друзья ли?       — Тэхён — это Чонгука друг первый который? Тот, что в разведку ушёл на север? — уточняет догадливость свою Чимин.       — Да, так и есть. Хороший он парень... Лучше многих, хотя я у нас плохих-то и не знаю. Вот только как всё будет теперь, когда вернётся? Джинни светится от того, что Феликс рядом, и я за то счастлив безмерно, коли дитя моё в радости. Но просто всё равно не будет, когда Тэхён вернётся и поймёт, что все его чаяния так ими и остались.       — Дела-а... — тянет задумчиво Чимин. — Ну пока не поговорят, чего гадать? Просто не будет явно... Но Хëнджин должен брату моему сказать заранее о том. Я пока лезть в это не буду, но и затягивать не стоит. Тэхён мне показался достойным альфой, но что случится, когда он поймёт, что любовь его никогда не станет его любовью? Тут одной Заре известно, как всё будет. А я младшего в обиду не дам, мне на то и глаза не нужны... — на последних словах Чимин подрыкивает даже.       — Тише, милый... Поверь, никто не посмеет твоему брату плохое сделать. И Тэхён не будет, как бы сердце его не болело. Ты правильно сказал: он достойный альфа, и достоинства там на троих. Он с Чонгуки моим с котят ещё вместе росли, друзья лучшие. Так что я знаю, о чем говорю.       — Поживём — увидим... Но я верю вам и... Спасибо за разговор. Нужный он, а с Хëнджином поговорите всё же. Пусть не тянет: лучше, если Феликс сразу будет всё знать — его и так мотает, как ковыль на ветру. Он внутри нежный совсем, трепетный, и обидеть его много не надо. А снаружи порывистый и упрямый, случись что — не расхлебаем...       На том и порешили.       

***

             Едва Заря новому дню начало дала, ирбис с лежанки спрыгивает тихонько, вытягивая свой хвост из цепких ладоней младшего. Чимину посреди ночи обернуться пришлось: Феликс спал беспокойно и мëрз почему-то, хотя в одеяло укутан был по самые уши. Старший его будить не стал — сменил ипостась привычно, хвостом обернул дрожащее тело и замурлыкал, прогоняя беспокойство.       Только как бы не старался с постели втихушку уйти, всё равно не вышло.       — Чимини, куда ты? Давай до третьих петухов поспим, м? — сонно бормочет Феликс и, рыская рукой по лежанке, канючит: — Хвост верни...       Старший перекидывается и за одеждой, на сундуке сложенной, тянется.       — Свой достань и тискай... А то набаловал я тебя, видимо.       С лежанки фырканье скатывается вместе с Феликсом, тот ладонями лицо трёт и ворчит.       — Вот так вот. Он набаловал, а я страдай...       — Ты раз спать не будешь, то пойдём: у меня дела с ранья. Поможешь собраться? — пропускает мимо ушей желание брата покусаться словом.       — Угу... А куда ты? Придёт кто-то? Ты глянь, зачастили прям. То никого, то не присядешь... Ой! Чимини! А что это за красота? Ну-ка! Ва-а-а... Это чье? Кому? Да тут не одно!       Чимин едва успевает словом меж стрекота втиснуться.       — Да уймись... — и так понятно, что младший обнаружил, едва глаза продрав. Большая плетенка так и осталась стоять на сундуке, куда старший её вчера определил, думая доверить брату уложить всё бережливо в тот самый сундук. — Вчера гости у меня были, пока ты с озарённым своим кусты пересчитывал по деревне.       — Чего это «кусты»? Мы так-то на конюшню ходили, а потом к его уррте — коз доить, пока того дома не было. Может, тоже заведем парочку? Нет, ну красота неписанная, гля! — восторженно шепчет младший, отвлекаясь-таки от подначки.       — Так уррта хëнджинов и принёс красоту эту. Дары приветственные, так сказать, к празднику наряды... — Чимин тоже забывает про кусачки словесные, рядом на половицы присаживается и, заходясь омежьим интересом, спрашивает: — Правда так красиво, как и на щуп?       — Правда, Чимини... А цвет какой! У нас так не красят: как глаза твои, светлой синью чудится.       Старший прикусывает губы, и вдруг накатывает на него: он понимает, что скучает по глазам своим. Его такая злость берёт, которой он даже в самом начале этой беды всей не чуял...       Он так видеть хочет — устал слепым котёнком по углам тыкаться да угадывать, кто есть кто. Он по феликсовым веснушкам скучает, по глазищам его на поллица, весельем искрящим, по цвету весеннему, что за окнами буйствует; по просторам — чьи бы они ни были. Он увидеть хочет, как Хëнджин над братом его трепещет, и каков уррта их — такой же тёплый лицом, как голос, что грел и ластил в беседе? И наряды хочет видеть, что цветом необычайны, кружева эти — сам хочет научиться такие плести.       А ещё он хочет знать, правда ли вожак взглядом так кусач и горяч, как его нутро чует? Так ли глаза его ночным небом затягивает, как младший сказывал?       — Чимини, ты чего?! Зачем плачешь?       Старший слезу, без спросу скатившуюся, смахивает и отнекивается:       — Ой, плюнь... Накатило просто. Пойдём, родной: скоро Вонхо за мной придёт, а у меня мурчало не умыто, да и нечесан ещё. Не порядок...       

***

      Феликс с волнением провожает брата с травником в падь. Он понимает, что Чимину няньки не нужны и альфёнка вполне достаточно, чтобы задуманное найти. Да и доверяет он чиминову нюху и чуйке, что зрячесть заменяет, пока глаза не видят. Но всё равно душу колышет, что далеко идут в этот раз. Всяко дальше, чем к Быстрице вместе бегали за тайменем. А потом вспоминает, как они по хребтам отвесным несколько рассветов сюда тащились, когда взор брата почти ослепший был, так и выдыхает, чуть успокоившись. Он тестом заняться хотел так-то, пироги ж обещал к празднику напечь. Вот этим и займётся...       Только прежде к Хëнджину сбегает и сразу назад: тянет его дюже к ягуару, что сердечко его волнует с первой встречи. Сам того даже не замечает порой, что мысли в последние дни лишь об омеге, что льдом своих глаз греет и нежит без устали.       Феликс торопливо шагает вниз по проулку, стараясь не отвлекаться на взгляды любопытные, что на нём местные задерживают, кивает лишь иногда приветливо, а сам вспоминает сон, что почти всю ночь разум мучил: альфа ему снился... Рядом с Хëнджином тот стоял, приобняв за плечи, а сам к нему, Феликсу, второй ладонью тянулся. И манил, манил ласково — голос бархатный, густым мёдом сдобренный. Лица только не видать, ни альфьего, ни озарённого его. По наитию лишь понятно было, что Хëнджин то стоит. И звери их в ногах клубком ластились: ирбис и два ягуара, вот тут хорошо было всех видно. Кто есть кто... Муторно во сне только как-то: то ли счастьем сердце заходилось, то ли сомнением его сжимало. Вот и тревожился полночи, пока мурчанием брата не угомонился.       Омега влетает во двор вожака и стопорится резко, траву сминая пятками в кашу.       — Утра доброго, Феликс! — гудит задорно Чонгук у кадки с водой и закидывает холстину на широкие плечи, прикрывая заодно крепкую нагую грудь. С влажных волос стекает вода и особо торопливо с косицы тонкой бежит, что у самого лица сплетена, отвлекая от лучистой улыбки, которой его одаривает вожак.       Почему-то смущением вновь топит ирбиса, хотя, казалось бы, чего смущаться: что он, оборотней полуголых, что ли, не видал?!       — Утра, вожак! — алея скулами, возвращается к приветствию омега. — Хëнджин дома, не умчал никуда?       Чонгук в хорошем настроении этот день начал, а как же иначе — праздник вот-вот грядёт. Общее веселье и радость завсегда задором искрит. А в этот раз он ещё и предвкушением заходится — омегу хочется на том веселье видеть, что заставляет дышать неровно изо дня в день.       — Так он кухарится вовсю, иди пройди... Там взвар ещё не остыл с завтрака, да и блины остались.       — Так я ж уже... Ай, ладно, — машет ладошкой Феликс и решает без лишних разговоров на крыльцо подняться. Вот только у самой двери его снова голос Чонгука отвлекает.       — Чимин чем занят? — тихо, вкрадчиво, словно секрет выведать хочет.       — Так он уж с Вонхо в падь ушёл за травами, — отмахивается Феликс и скрывается в широких сенцах, оставляя удивленного вожака стоять столбом посреди двора.       — Как в падь?! С одним Вонхо?! Так, а если медведь?! И у секачей гон ещё не отошёл... Ну куда ты, снежа... — ворча возмущённо сам себе, Чонгук срывает портки и, бросая их на ступени прируба вместе с холстиной с шеи, перекидывается. Уже через мгновение высокий тын перепрыгивает огромный чёрный зверь, тревожный рык которого стелется далеко впереди него.