Ты — мой прайд

      Хëнджин ждёт, когда подойдёт тесто, а в это время в печи шкварчит начинка для пирогов праздничных. В голове маятно после разговора с урртой, что вчера заглянул по пути к себе. Поделился восхищением от знакомства с Чимином, намекая, что вот такого зятя точно себе и представлял, и что слепота его совсем не пугает, даже если и завсегда ирбис с ней останется. Выдав в конце, что для Чонгука именно такой омега и нужен: сильный, ладный и мудрости не лишенный даже для своих лет. А как вожак в светлицу вошёл, так и притих, улыбаясь загадочно.       Потом про Тэхёна разговор завёл. Чонгук молча снова тогда вышел, не стал ещё поверху беседы лезть, понимая, что младшему советчиков пока хватает, он, если что, после своё слово скажет.       Хëнджин и так знает, что таиться от озарённого своего негоже и сказать надобно, как есть: а как есть?       То что альфа весь в нём, а он себя держал за шиворот, чтобы самому в него не упасть, Зарёй предназначенного выжидая? А встретив, теперь от счастья не знает, куда себя девать, но и в душе к Тэхёну до сих пор тепла немерено, что вроде дружеское оно, а вроде... Течка та всё равно отдаётся в памяти и во снах, как бы не отфыркивался он от того, что «ну было и было — по нужде же?».       — Джинни... О чем задумался так крепко, что не дозовешься?       Хëнджин выныривает из толщи мыслей, стряхивается, будто из Тишицы выплыл, и воззряется на голос. Рядом с ним, на расстоянии руки, Феликс стоит и волнением его щупает. Он к нему подскакивает тут же и тянет к себе, прижимая близко-близко, крепко-крепко.       — Я так... Потом. А ты чего, лапа? Нужно что-то? — Хëнджин ладонью ныряет под лунные косы, холку наглаживая, а сам глаза, туманом подёрнутые, отвести не может от веснушек, что с каждым днём множатся на щеках бархатных да горят всё ярче.       Феликс смотрит без стеснения, обхватывая чужие локти и отпрянув лицом чуть от пытливого взгляда, щурится подозрительно:       — Я без нужды зайти могу так-то... Могу же?       Хëнджин голову к плечу склоняет, не переставая пальцами перебирать нежную кожу на шее, подбирается выше к затылку и давит в себе вспыхнувшее вдруг желание сгрести косы в кулак и потянуть назад, открывая лучший вид на гуляющий нервно кадык. Вместо этого он себя одёргивает и, улыбнувшись сладко, отвечает:       — Можешь. Так часто, как захочешь...       Феликс сам не замечает, как вторит поглаживаниям озарённого, наминая ему рукава льняной рубашки, а у самого от ласки нехитрой мурашки разбегаются — острые, жгучие, наглые. Поначалу в разные стороны бегут, а затем внизу живота, встретившись, пляски заводят бесстыдные. Младший чует, как теплеет там, и, смутившись, отпрянуть хочет, вот только Хëнджин его не отпускает. Сжимает крепче в сильных руках, из груди его урканье рвётся, когда он сквозь дух шкворчащих в печи грибов с салом чует сладость омежьего желания: ещё робкого, но для него дюже манкого.       — Джинни... — шепчет тихо Феликс.       — М-м-м?       — Отпусти же, ну...       Морок в глазах ягуара рассеиваться не спешит, но руки слабеют, выпуская тонкий стан нехотя. Феликс отпрыгивает тут же и отвлекает себя от смущения, накрывшего не хуже ливня в летний полдень. Он огибает всё ещё застывшего Хëнджина, подходит к печи и, заглянув в её жаркое устье, ворчит:       — Сгорит же... — он подхватывает деревянную ложку, что находится рядом, и, наспех всё перемешав, ищет глазами ухват, чтобы достать.       Сзади подпирает жар от груди омеги за его спиной. Его бережно отодвигают в сторону, бормоча еле слышно:       — Пойди присядь... Я сам.       Феликс послушно отходит к столу и, присев на лавку, всё же исходит волнением: Хëнджин на себя не похож, неспокойный какой-то, хоть и шелестит тихонько и двигается не торопясь. Он нутром чует, что что-то не так.       Когда на него вновь обращают внимание, Феликс подбирается весь и спрашивает в лоб, не расшаркиваясь.       — Чем маешься? Скажешь?       Лавка чуть пошатывается, когда, вздохнув, Хëнджин присаживается рядом. Он наливает взвар в две кружки, от них тянет малиновым ароматом, смешанным с сушёной мятой. Пахнет вкусно, и Феликс тут же делает глоток остывшего давно напитка, причмокивает от удовольствия, раскатывая ягодную свежесть, и воззряется на своего озарённого с прежним взволнованным любопытством.       — Обговорить надо кое-что, лапа. Только начать не знаю как... — Хëнджин в ладонях кружку вертит и чертыхается, когда, увлёкшись, разливает немного через край.       — Как угодно начни, Джинни. Я понятливый вроде, — Феликс улыбкой губы украшает, а у самого внутри сердечко заполошно выстукивает.       — Хорошо... На самом деле лучше сразу, а то наболтает кто. Сам знаешь, как бывает: один одно приплел, другой — другое, а по итогу правды и не сыщешь, — Хëнджин в глаза смотрит, не отводит своих и начинает рассказ. С начала самого, с детства. Ему хочется, чтобы лапа понял, что Тэхён — не просто альфа, что хвостом ходит и любовь к нему таит. А что важный и близкий он для него дюже: как брат, друг, как...       — Так ты любишь его? — шепчет Феликс, когда Хëнджин стихает наконец, выдав всё-всё, даже про сторожку. Он пока не знает, что именно чувствует, но то, что мурашки, теплом щекочущие до сих, сменились колючими — это да. Даже больно вдруг, словно изнутри царапают.       — Любовь ли это? Тепло мне, когда он рядом, и доверие, как к самому себе... — Хëнджин тянется чуть ближе к омеге, а тот замерший и не двигается вовсе. Крыльями ресниц только дрожит и губы нежные кусает.       — А я? Со мной тепло тебе, Джинни? — вдруг спрашивает, вздрогнув голосом.       Хëнджин ладошки накрывает своими, наглаживает и шепчет заполошно:       — Очень, лапа! Не тепло даже, а горячо! Будто огонь внутри растекается, но не жгучий, нет. Ласковый... Так же бывает? — он, ответа не дожидаясь, продолжает чуть громче: — Смотрю на тебя и чую, что ты самое что ни на есть моё! Что ждал не напрасно и именно тебя... Дышать иногда забываю, веришь?       Феликс верит. Как не верить, когда у самого всё внутри тянется к этому ягуару. Хоть и грёзы о котятах не делись никуда, он сам себя отпустил, дал право идти всему своим чередом. А тут, получается, поторопился?       — Верю... Но и то, что к Тэхёну этому ты сердцем прикипевший, тоже верю. Но как же так, Джинни? Во что по итогу мне верить? Я же... — не договаривает, выдернув ладони из ласки омежьей. Слеза таки бежит непослушно, он её смахивает и поднимается на ноги, на Хëнджина не глядя.       Тот следом подскакивает напуганный и хватает за рукав.       — Не убегай. Давай договорим... Тэхён с самого начала знает, что тебя я ждал, озарённого своего. Он отступит... Я сам не особо готов к этому разговору с ним, честным просто быть хочу. Я ему очень больно сделаю, понимаешь? Но мне всё равно придётся... Он поймёт и примет. И сейчас душа моя надвое колется: одна к тебе трепетом исходит, другая плачет от того, что с ним сделается, когда он в прайд вернётся. Ты только не закрывайся — я же вижу, как ты осмелел ко мне. Как навстречу ластишься... — голос дрожит уже не хуже феликсовых ресниц, рука ближе к себе тянет, словно отпустить боится.       Только Феликс всё равно отступает дальше, рукав вытягивая из крепкой хватки. Он головой кивает то ли сам себе, то ли озаренному своему, что с надеждой в глазах стоит, пустой кулак сжимая.       — Я пойду... Мне пирог ещё ставить. А может и нет, — он всё шажочками светлицу меряет, к двери ближе крадётся. В горле ком застрял, слóва больше сказать не даёт. Да и нужно ли оно? Нет у него пока подходящего. Не знает он, что говорить. Остыть надобно, обдумать...       — Феликс... — вот и в голосе Хëнджина слеза зазвенела. Он рыкает на это глухо, костеря себя за омежью слабость, что так не вовремя лезет из него.       — Поговори сначала с альфой своим, Джинни, — всё же давит из себя ирбис, за широкую ручку двери цепляясь. — Не ходи за мной пока, не надо.       — Не мой он! Я же...       — Из всего, что сказал мне о нём, — твой, не иначе. По-другому не получается... — дверь закрывается без скрипа и шума, скрывая за собой звонкий стан и лунные косы.       Вот только скрип и вой внутри у Хëнджина, это его зверь щерится, заходясь отчаянием, бьёт себя хвостом, порыкивая, и он затыкает ему пасть, боясь самому сорваться в скулёж. Нет уж. Он с самого начала знал, что просто не будет, но всё равно позволил себе расслабиться и окунуться в озарённого с головой. А теперь стоит тут пнём и тоскливой псиной смотрит на треклятую дверь.       Вот и поговорили...       

***

      Чимин с Вонхо ушли чуть дальше, чем травник загадывал. Ирбис, хоть и сослепу, но бежит быстро, словно места эти для него знакомы, порыкивая, зазывает дальше к скалистым горам, что высятся у границы с севером.       «Мшистые камни ищи, среди них должна расти горчанка. Где влаги больше. В пади подсохшая уже...» — бурчит омега, не сбавляя бега.       И правда. Среди склизких, поросших мхом камней трава им нужная пробивалась особо сочная. И много... Хорошие места они нашли, щедрые на искомое.       Держать в зубах котомку, набитую желанной травой, взялся Вонхо. Они уже обратно собрались и только к пади спустились, как Чимин замирает, вздыбившись, и шипит. Альфа за ним мешок бросает, понимая сразу, что к чему, и рычит нервно:       «Стой, где стоишь... Я отвлеку, а ты беги в поселение. Я догоню потом»       Медведь. Вот откуда взялся, ляд его выдери?! Здесь давно уже не шастают, так как делать им тут нечего. Та берлога, в которой Чимин тогда отдыхал, старая настолько, что и не вспомнишь, да и медвежья ли, до сих пор никто утверждать не берётся. Косолапые всё больше в лесах обретаются, а тут этот. Неприкаянной тенью бродит. Может, потерял чего? Рассуждать только времени нет особо, тут или бежать надо, или драться.       «Чимин, слышишь меня? Уходи, говорю!» — взывает альфёнок, вымеривая острым взглядом, как скоро косолапый до них домчит, когда ринется.       «Ага... Бегу, косы пó ветру... Прайд без травника опять хочешь оставить? Нет уж, вместе пришли — вместе уйдём»       Вонхо рычит на омегу и обходит, становясь перед ним.       «Не уйдём... Чуешь же, прям на тропе стоит, валандается. Отвлекать только»       «Вонхо, он голодный ещё, видимо, или дурной. Чего ему тут шататься? От такого беды только ждать. Жира ещё не набрал после зимы — резвый будет слишком»       Чимин внезапно к земле приникает. Топот тяжких лап вдруг сотрясает под ним твердь земную. Не стал медведь ждать, когда кошки спорить закончат, — сразу в атаку пошёл. Точно дурной, другого разъяснения нет...       «Давай, милый. Измотать его надо немного, чтобы понять, насколько слабости в нём после зимы. Лёгкий должен быть, да хворым духом от него несёт — так что справимся... Я с медведем бился уже. Повезло тогда, правда», — тараторит, торопится всё сказать, пока есть время, что ручьём утекает.       Вонхо хвостом хлещет себя по поджарым бокам, внимания с приближающегося зверюги не сводит, а сам чиминовы наставления слушает.       «Измотать, Вонхо! А потом в холку ему вонзись — я услышу и в горло кинусь. Понял?»       «Ох, Чимин... Понял, я понял»       А дальше начались пляски. Да такие, что альфе начало думаться, что до Заревых праздничных не доживут они сегодня. Вонхо кружит вокруг медведя, цапая иногда куда придётся, а другим кругом Чимин не отстаёт. Альфëнок диву бы дался ирбисову нюху, что так точно угадывает, куда бить и когда, даже глаз не имея, да только некогда. А Чимин в раж вошёл: вибриссы дрожат на пределе, в нос вонь медвежья так забилась, что кажется, и правда прям перед ним мотается воочию. Они его всё сзади по очереди дразнят, когтями цапают. Чимин бы и в пах ему кинулся, вену вскрыть, но опасается без зрячести, одного удара лапой этого лесного богатыря, даже такого — хворого и старого — хватит, чтобы за радугу уйти. А Вонхо он об этом способе молчит: мал ещё альфёнок, случись что, сгубит мальчишку и не простит себе никогда. Тот ещё омегу даже не пробовал... Вся жизнь впереди.       Косолапый ревёт дурнем, да и пахнет от него правда плохо: болеет давно. Это Чимин хорошо понимает, нос его не обманешь.       «Устал он, шатается уже и видит не особо. Медлить стал дюже», — рычит Вонхо.       Чимин чуйку свою вздёргивает до звона в ушах и мявкает грозно:       «Значит, пора. Я вперёд пойду, а ты в холку, ближе к лопаткам, ему вцепишься. Место там особое. Но так, чтоб крепко, как будто в последний раз. Здесь нельзя мешкать... Давай, Вонхо!»       Чимин слышит рык альфёнка, следом рёв медвежий и словно наяву видит, как косолапый, откинув назад лохматую морду, от боли замирает на несколько мгновений. Вот сейчас или никогда.       Мощный прыжок, а затем клыки смыкаются под воняющей смрадом пастью. Чимин почти попал в цель, чуть ниже было бы лучше, но тут уже не переделаешь. Он сжимает челюсти изо всех сил, чуя, как острые зубы с трудом, но прорывают старую шкуру. Полосует когтями рядом, рвёт жилы медвежьи. Внутри всё кипит задором схватки, аж до трясучки, и даже гадкая кровь, что заливает его сейчас, ему не помеха. Звон в ушах всё нарастает, сквозь него он слышит рычание Вонхо, что не сдаётся со своей стороны и дерёт там, где было сказано. От того и медведь почти не шевелится, лишь ревёт от боли. Пару раз Чимин всё равно чует, как лапа с кинжальными когтями вяло машет у его бочины, он увиливает и надеется, что Вонхо не отпустит особое место, куда ему Чимин указал. Косолапый потому и двигаться особо не может, ягуар сразу нужные мышцы ему прокусил. Умница.       Долгожданный хруст глотки слышится сладким эхом, мохнатый увалень кренится набок, а затем на спину и таки достаёт до чиминовой бока, пройдясь когтями вскользь. Омега в мареве схватки почти не чует боли, лишь горечь крови, что хлыщет из разодранного медвежьего горла. Он жмурит слепые глаза, а в звенящих набатом ушах отдаётся звериный предсмертный стон. Вот и ладно...       Чимин распластавшись лежит на огромной туше, и под ним затихает старое, когда-то очень сильное сердце. Он хочет уже разжать пасть, но сразу не выходит. Перестарался. Но по-другому и не вышло бы. Лапами упираясь, старается приподнять самого себя, но на него вдруг накатывает слабость, похожая на ту, что случилась ранее, когда он еле добрел до старой берлоги. Сильные челюсти так и не хотят слушаться, и омега поддаётся этой слабости, переводит дыхание, порыкивает сам на себя и зовёт Вонхо, волнуясь — вдруг придавило мальчишку...       «Где ты там?» — рык слабеет, как и сознание, но он держится.       «Тут я, отпускай уже. Всё, кончился косматый»       Альфёнок тычется носом Чимину в бок и охает.       «Ох... Так и достал он тебя. Но не сильно, кровит немного только. Через пару дней и следа не останется»       Неожиданно позади слышится тревожный раскат рыка, отчего птицы в пади, всполошившись, взлетают кто куда.       «Ой! Вожак...» — успевает мявкнуть Вонхо, прежде чем их накрывает чёрная тень взъярённого Чонгука.       «Не успел?!»       «Медведя потрепать — нет, а так мы завсегда рады тебе, вожак!» — то ли винится, то ли гордится отскочивший альфёнок.       Чонгуку оставалось совсем немного добежать, когда на всю падь раздался предсмертный рёв старого медведя. Он мчался со всех лап, впервые жалея, что не имеет крыльев, хотя вряд ли пернатым удалось бы обогнать ягуара, которого подстегивала тревога за омегу.       А уж когда он увидел Чимина, лежащего на огромной косматой туше, всего в крови, то его и вовсе накрыл страх. Только принюхавшись, он понял, что кровью ирбиса хоть пахнет, но совсем слабо. Он тычется в круглое серебристое ухо и урчит, волнуясь:       «Снежа-а... Отпускай. Хватит, сдох он»       Чимин слышит чонгуково урчанье и, наконец расслабившись совсем, разжимает всё-таки пасть. Но и сам теряет последние силы, скатываясь с медведя уже бессознательным кулем. Чонгук хочет его оттащить, но вспоминает про раненую и не зажившую до сих пор холку, чертыхается на это и перекидывается, сменяя ипостась.       Тут же ощупывает его всего, находит следы медвежьих когтей, но те кровят лишь малость.       — Вонхо! Долго боролись? Чего он опять горит? — рыкает Чонгук, трогая горячий нос ирбиса. От крови чужой сразу не понять, но вожак уверен, что сухой под ней, как пить дать.       Вонхо тоже скидывает шкуру звериную и, присев рядом, осматривает омегу.       — Он со вчера ещё слабостью маялся, потел сильно, но виду не показывал, а на интерес мой фырчал только. Сказал, яд отходит, вот и преет.       Чонгук оплеуху накидывает мальчишке в сердцах, ругаясь:       — А коли так, какого ляда в падь попёрлись? Ты лекарь или кто?!       Вонхо затылок потирает и усмехается, глаз хитрых не сводя со старшего:       — Так ты с ним попробуй поспорь... А я погляжу на то, семечек жареных не забуду прихватить даже, — и отскакивает подальше на всякий случай от тяжёлой руки вожака.       — Поговори мне ещё... — Чонгук стихает и на смердящую рядом тушу переводит взгляд. — Почему не бежали? Не догнал бы, может, а уж коли так случись, тогда и бороться можно.       — Неудобно тут. Отвлекать только кому-то... Чимин сказал — валить будем.       — Ещё брата росомашьим норовом попрекает, а сам... Ладно. По дороге в подробностях расскажешь. Давай домой, я его снова на себе понесу.       Чонгук ладонью в густой окровавленный мех зарывается, наглаживает и думает про себя: вот что ему с этим омегой делать? Нутро до сих дрожит, что беда могла случиться. Как его отпускать от себя, если он даже ослепший на медведя лезет? Смелый, сильный. Справился, да. Но от этого внутри всё равно беспокойством заходится.       Вожак ладони под Чимина сует и привычно закидывает его на плечи. Тот вздыхает, и даже кажется, что очнётся вот-вот, но нет... Горячка опять накрыла крепко. Чонгук и сам, вздыхая глубже, широким шагом отправляется в сторону поселения, замечая не только впереди бегущего Вонхо, что успел сменить ипостась и сейчас тащит в зубах тугую котомку, но и то, что даже несмотря на вонь медвежьей крови, метка, что до сих смердит леопардом, — пахнет не так зло и густо. Поослабла словно... Может, и правда выходит яд чужака наконец-то.       Пока они держат неблизкий путь, Чонгук о многом думает, но неизменно во всех его мыслях есть Чимин. А как становится видно на горизонте родную деревню, он чувствует, как его плечи мокреют всё сильнее, омега опять пóтом исходит, даже сквозь шерсть заметно, но горячка явно снижается. Ирбис вздыхает снова, и Чонгук уверен, что теперь он в сон проваливается. Вот и славно.       

***

      Феликс во дворе вошкается, когда Вонхо через тын перепрыгивает, калиткой пренебрегая. В денник сразу бежит ипостась сменить, чтобы не смущать омегу, да и себя, если честно, в первую очередь. Выходит оттуда уже одевшись и натыкается на любопытством исходящего Феликса: тот стоит руки в боки и брови хмурит, синью глаз обжигая.       — Брат мой где?       Вонхо ладонью машет ему за спину и ответить не успевает, как калитка отворяется и вожак входит, внося ирбиса на себе.       Феликс, косами взметнув, оборачивается и, ладошками всплеснув, бежит навстречу. Он даже внимания не обращает на то, что альфа без портков: его лишь брат волнует, на голых плечах лежащий без сознания.       — Опять?! Что случилось-то? — к морде старшего пальцами тянется, и губа дрожать начинает.       Чонгук рыкает тихонько, больше для успокоения, и поясняет наскоро, пока младший слезами двор солить не начал:       — Спит он, устал. В порядке будет, не реви только. Вонхо! Не стой пнём, поясни ему всё, я пока в дом внесу, — ворчит вожак, поднимаясь на крыльцо.       Травник, словно очнувшись, тянет омегу за рукав и к завалинке ведёт, усаживая. Рассказ свой с самого начала заводит, чтобы точно всё понятно стало. Его почти сразу перебивает Чонгук, что в окно распахнутое выглядывает, отчитываясь:       — Жара нет уже, спит он просто. Так что волнение можно и поубавить. Проспится, будет лучше прежнего, — скрывается вновь в недрах избы и во двор так и не выходит.       Вонхо кивает понятливо и улыбается Феликсу, продолжая с того места, где остановился. Омега, как только всё выслушал, выдыхает судорожно и бранится:       — Не пущу больше одних... Пока глаза здравием его не засияют, пусть даже не мявкает мне, что сам так далеко пойдёт.       Альфа посмеивается. Уже можно... Это в пади не до смеху было: он хоть к охоте и приучен, и смелостью не обделён, а вот так, на косматого, ещё не приходилось, конечно, лезть. Чимин и правда храбрый, знающий и сильный, хоть и уступает их омегам в росте. По одиночке бы не справились, но когда рядом такой побратим — по-другому всё.       — Ты печку пирогами занял, да? — вдруг интересуется Вонхо, памятуя о том, что Феликс с утра о своих делах на день говорил.       — Да, и обед уже на подходе, горшок снимать скоро, а что? — треплет косу омега, падая думами снова к старшему.       — К себе тогда пойду... Мы горчанки вдоволь набрали, пока сок в ней свежий, отжать надо. И кипятить кору кедровую, чтобы заливать отваром этим потом. Только Чимина проверю: царапины те всё равно обработать надо. Медведь хворый был, мало ли что...       — Ага, ладно. Может, я сам? Я же знаю, чем да как. А ты беги, не теряй время. Спасибо тебе, Вонхо, — омега ладошку тянет и треплет по плечу альфёнка.       Тот серьёзным вмиг становится и, накрывая-таки несмело ладонь омежью своей, отвечает:       — Чимину спасибо... Если бы не он, то неизвестно, как всё обернулось бы.       Феликс тихонько руку свою отнимает и кивает макушкой серебристой, понимая, о чём травник говорит.       — Пойду я... Но попозже загляну всё равно старшего твоего проверить. И... Вечером праздник — коли наладится всё, пойдёшь?       — Ты иди... А про праздник я ещё подумаю.       Омега вскакивает с завалинки и, проводив взглядом уходящего Вонхо, отправляется в избу, на ходу вспоминая, где настои нужные стоят, чтобы ранки обработать.       В сенцах найдя искомое, он в боковушку идёт, размышляя, что вожак всё ещё здесь.       А войдя, ахает и, смутившись, отступает назад, прикрывая за собой дверь плотнее, чем было. Ладно... Успеется ещё по чиминовым ранкам пройтись. По всей видимости, Чонгук и без настоев хорошо справляется.       На широкой лежанке, где Феликс привычно с братом ночует в его мурчащих объятиях, огромный чёрный ягуар старательно вылизывает снежного ирбиса. Лишь изредка отфыркиваясь от жгучего вкуса чужой метки, что поперёк горла стоит. Вот только Чонгук в себе гадливость старательно гасит, заменяя её заботой и верой в то, что надо так и никак иначе. И пока его снежа спит и не может ему помешать, он проходится шершавым языком по всем раненым местам, особо уделяя внимание треклятому следу, что оставил на омеге чужак.