Ты — мой прайд

      Чимин из сна мягко выныривает, потягиваясь всем телом, и какое-то время промаргивается, трепеща густыми ресницами. Ему словно что-то мешает, и сонный разум подсказку, что именно, являет не сразу. Каждое пробуждение, что легко давалось до сих пор, всегда было лишь инстинктивным распахиванием слепых глаз, в которых уж несколько рассветов подряд стояла кромешная тьма. Но сейчас что-то изменилось... Лёгкий, слабый просвет кажется ничем иным, как первым предвестником долгожданных изменений, которых Чимин, казалось, уже не дождётся. Глаза, что с рождения сверкали синью вечных ледников, всё так же слепы, но... Совсем крохотная капля света разбавила-таки непроходимую мглу во взоре оголодавшего до зрячести ирбиса.       Омега перекатывается с бочка на бочок, урчит радостно, понимая, что дело сдвинулось с места. А потом принюхивается невзначай, и его сердечко, забившееся в предвкушении, спотыкается резко, теряя былой настрой. Чимин пахнет... Нет, он не просто пахнет, он весь пропитан запахом вожака. А ещё тонкое стёганое одеяло раздражает нежную кожу, и омега понимает, что совершенно голый. Весь. Он вспоминает, что было до того, как его сознание вновь с ним попрощалось, и пытается сложить полученное в цельную картину. Выходит не очень... Но подозрения накрывают неумолимо, и урчание, рвущееся из нутра, сменяется утробным порыкиванием. А ещё стыдом... Да, Чимин одновременно зол и смущён.       За окном не слышно привычных петухов, зато прекрасно доносится разномастный гвалт предпраздничной суеты. Грядут Заревы пляски, а значит, вечер только зачинается...       Он встаёт неспешно с лежанки, сидит в задумчивости, а щеки пылают от смешанных чувств, и ладони сами собой тянутся огладить нагое тело. Ранки на боку от медвежьих когтей затянулись корочкой и едва прощупываются, Чимин спускается кончиками пальцев ниже, огуливает ими бёдра и, вспыхнув пуще прежнего, чует то, что упустил едва проснувшимся. По внутренней стороне кожу стягивает засохшим омежьим соком. Он вцепляется до боли в нежные места, всхлипывает и не знает... Совершенно не знает, как ему быть и что думать обо всём этом. Подскочив, разворачивается и щупает по простыне, сам не понимая, что выискивает. Приникает носом, вынюхивая, и оседает тут же на половицы, что холодят голый зад. Лежанка пахнет его желанием и... Чонгуковым зверем. И всё. Вроде и выдохнуть можно, но стыд никуда не девается, а норов кипит внутри от осознания, что он вдруг потёк с чего-то. И Чимин очень надеется, что это случилось просто во сне, когда рядом никого не было. Никого же?       Он щупает себя снова: косы спутаны и требуют их вычесать, как и весь он нуждается в воде, желательно в бане. Ладони ныряют к холке, привычно ожидая почувствовать извечную сукровицу и тянущее пощипывание, но нет. Метка немного ноет, но при этом совсем сухая, стянутая словно.       — Да что же это? — бормочет себе под нос омега и трогает снова, в надежде, что не показалось. Не показалось... Всё так и есть.       Губы тянутся в улыбке, и нервяной смешок скатывается следом, переходя в звонкий хохот.       Дверь в боковушку внезапно распахивается, и родной голос, волнуясь, рокочет:       — Чимини, ты проснулся! А чего гузнищем полы протираешь? К чему веселье? С лежанки что ли навернулся? Так-то не смешно. Не ушибся? — привычно тараторит Феликс, подхватывая смеющегося брата и пытается его поднять.       Чимин, несмотря на раздрай и нежелание вообще сдвигаться с места, не сопротивляется, плавным движением встаёт и присаживается на лежанку снова. Выдыхает, успокоившись, и тянет наощупь одеяло на себя, чтобы прикрыться..       — Чимини...       — М-м-м?       — Хорошо пахнешь... — в голосе младшего лукавства вёдрами не вычерпать.       — А вот расскажи-ка мне, бестолочь, с чего это я, проснувшись, чую себя так, словно меня кое-кто облизывал неустанно, м?       Феликс смешливо фыркает и, присев на корточки в коленках старшего, вещает:       — Ну... Так кое-кто тебя на руках принёс, вояку эдакого, в постель уложил...       — Так... И?       — Обернулся в зверя и ранки твои залечивал, пока ты дрых... А потом, часом позднее, выскочил отсюда и буркнул только, что ты ипостась во сне скинул и укрыть тебя надобно. И был таков, только хвост за тыном мелькнул.       — Так значит...       Феликс ладошкой по коленке похлопывает и встаёт, потянувшись к сундуку. Суёт брату в руки рубаху с портками и успокаивает.       — Не волнуйся... Чонгук, видно, сам засмущался, потому и выскочил, в лапах путаясь. Я к тебе когда зашёл, ты лицом к стенке спал. Накрыл тебя и оставил так...       — Заря... Срам-то какой... — Чимин ныряет лицом в ворох одежды, что в ладонях сжат, и вдруг начинает опять смеяться.       Младший обнимает его, подхватывая смех, и лопочет:       — Ну уж не срам, не болтай... Вышло забавно, конечно, особенно когда вожак ошалело в дверь не сразу попал и нарычал на неё.       Заливистый хохот двух омег впитывается в светлые стены, затем оба выдыхают, утирая влагу с ресниц, выступившую от веселья, и Феликс, целуя встрепанную макушку брата, советует:       — Пахнешь и правда хорошо, но в баню сходить надобно. Идём... Накормлю тебя пока, там и жар дойдёт как раз.       На том и порешили...       

***

      Совсем скоро последний луч солнца скроется за пушистыми макушками вечного леса, и поляну озарит свет костров. У самого её края в общем доме, где ульем гудят последние приготовления к празднику, Чонгук, уставившись в распахнутое широкое окно, любуется на слаженную работу омег, что без устали накрывают длинные столы под навесами; альф прайда у вертелов с дичью и складывающих последние брёвнышки в заготовки для будущих костров: одного по середине, самого большого, и нескольких по кругу — через них, как стемнеет, парами прыгать начнут, а кто и просто, забавы ради, удаль свою показать. Особо он любуется котятами, что в лучших нарядах, сверкая пока еще чистыми щечками, бегают, играя в салки, то и дело отхватывая по пухлым попам за то, что крутятся под ногами да озорничают, тягая со столов куски румяных пирогов и солений из рыбы.       Всё это радует глаз вожака, отвлекая от кипящего жара, что клубится внутри еще с обедни.Ну вот опять...       Чонгук проигрывает снова самому себе и падает в воспоминания, как оторопело замер, когда под его шершавым языком вместо серебристой шкуры оказалась гладкая горячая кожа омеги, трепещущая южным шёлком под его грубыми мазками, которыми он, словно завороженный и совершенно не слушающий внутренний голос, снова стал выводить от холки, спускаясь ниже. Чонгук остановил себя лишь у самой поясницы, и то, скорее, благодарность — Чимину, что потянулся во сне с тихим стоном меж мягких губ. Вожак, зажмурив янтарный взгляд, изо всех сил старался не смотреть на ладные пышные ягодицы, но чуткий нос мгновенно уловил разливающуюся сладость омежьих соков. Утробный рык подавить не удалось, и Чонгук понял, что пора бежать, пока не случилось оказии... Не дело это. Бесчестно смотреть даже, пока омега так беззащитен.       Вожак, заплетаясь в лапах от волнительного тепла, рокочущего внутри, без малейшего удовольствия покинул лежанку, оставляя Чимина, как и стены избы, бурча притихшему в светлице Феликсу, чтобы накрыл брата.       — Чонгук, пора на поляну. Готово всё...       Голос Мингю вырывает вожака из омута воспоминаний и охальных грёз о вкусе чиминовых соков. Чонгук взрыкивает, повернувшись, на что друг приподнимает бровь и, ухмыляясь, подначивает:       — Кого это ты в оконце углядел, что аж дышать рядом с тобой без приличий нельзя?       — А тебе, коли воздуха не хватает, так наружу выйти можно — там раздолье от мыслей всяких непотребных.       Чонгук рубаху праздничную оправляет на себе, что белой кипенью плечи широкие обнимает, и бравым шагом выходит из общего дома под смешки Мингю, не забыв двинуть весельчака в поджарый бок.       Его тут же окружают со всех сторон, шум и смех ласкают слух, и он, подхватив на плечи самого маленького в ватаге котят, Чихо, направляется неспешно к навесу, где успел заметить уррту.       Чанёль тёплым взглядом одаривает старшего сына, отмечая, как ему идёт дитя на руках. Чонгук подкидывает ввысь хохочущего до визга мальчонку и, поставив на ноги, рычит шутливо, заставляя разбежаться всех деток врассыпную.       — Совсем скоро искру зажигать, а гостей северных так и нет, Чонгук, — Чанёль наглаживает косу и вопрошающий взгляд не сводит. — Неужто Чимин застеснялся, а младший от него не решился отойти?       Вожак брови хмурит и, окинув зорким взглядом прайд, видит неподалёку Хëнджина. Тот поправляет принесённые пироги на столе под главным навесом, где он обычно с семьей да старейшинами сидит. Младший ловит на себе внимание брата и, расправив плечи, подходит, глаз не пряча, в которых тоской всё заволокло.       — Ты чего один? Думалось, оба ирбиса с тобой придут. Чимин же в порядке был, мне Вонхо сказывал — в бане они парились.       Хëнджин в сторону глядит, губу прикусив, а затем, выдохнув, отвечает:       — Я Феликсу про Тэхëна рассказал... — дымка глаз вновь на брата воззряется. — Лапа просил время ему дать и не ходить за ним. Не хочу давить...       У Чонгука на языке вопросы копятся, но он их задать не успевает. К нему, поскрипывая многими летами, подходит Хынсо. Старейшина морщинится улыбкой и, похлопывая приветливо вожака по плечу, гудит предвкушающе:       — Славный вечер нынче для праздника: тепло, сухо и ветрит как надобно. Заря нам благоволит, не иначе! Скоро луч последний скроется, Чонгук, пора искру жечь и начало пляскам давать! Что скажешь?       Чонгук на брата смотрит и снова не успевает слова вымолвить, как его сбивает Чанёль.       — Иди, сынок, обычай нарушать нельзя, сам знаешь... Я позабочусь об остальном. Иди...       Хынсо, потихоньку развернувшись, топает неспешно к главному костру, который предстоит зажечь, заронив в него искру, что издревле считалась началом Зари. А затем, дождавшись ответа прародительницы, когда костёр взовьётся ввысь, пустят к нему детвору. Зарю подкармливать...       Едва Чонгук подходит к сложенным бревнам, что высятся даже над ним, прайд заводит хоровод. Несколько кругов, словно нескончаемые нитки нарядных бус, обернуты вокруг поляны. Западный прайд большой, силой пышет, благодатью. Вожак из рук Хынсо берёт кресало и камень нужный, вскидывает сжатые ладони вверх, и его раскатистый рык бежит над поляной, уносясь далеко в леса могучие. Прайд, не переставая двигаться, рыку вожака вторит, а затем заводит песнь: тихую поначалу, но то только сейчас, потом голоса мощь станут набирать, по мере того как огонь откликнется. Чонгук опускает резко руки и выбивает искру с первого удара, трут у костра вспыхивает мягко и начинает разгораться с каждым вдохом. Хынсо, к старости став дюже чувствительным, роняет скупую благодарственную слезу и, улыбнувшись морщинистыми губами, шепчет с благоговением:       — Добро, Чонгук! Год ладным будет, Заря нам в помощь...       Голоса ягуаров набирают силу с каждым всполохом, чонгуков загривок мурашит от исходящей от прайда мощи, ею нутро полнится, клокочет. Глаза вожака чистым янтарём наливаются, так в них ещё и огонь пляшет, поднимаясь выше, почти с его рост. Вот тогда он даёт знак, и к костру начинают по очереди подходить котята всех возрастов. Совсем маленькие держатся за руки со старшими, сжимая в кулачках подношение: будь то горсть зерна, что в полях засеяно вдоволь; будь то сосновая шишка — в благодарность за леса, что кормят столетиями прайд; кусок хлеба, щедро сдобренный мёдом; ломтики мяса за удачную охоту...       Хороший год впереди, Чонгук нутром чует. Много нового их ждёт и обязательно доброго. Он окидывает хоровод искрящим в всполохах огня взглядом и, узрев брата в первом ряду, идёт к нему, перехватывает ладонь, не разрывая цепь, и вливается в общую песнь.       Вскоре зажигаются костры поменьше, что кругом сложены по всей поляне. Вот-вот игрища начнутся да пляски. До утра, пока последний уголёк не погаснет, передавая силу искры первому лучу Зари.              Чонгук сидит за столом, ему, если честно, кусок особо в горло не лезет, но уважить старания омег надо, сегодня многие с утра корпели у печи, выпекая свои самые лучшие пироги и сдобу. Он тянется к широкому блюду, замечая на нём вязь расписную, узнаёт в ней утварь из собственного дома и решает начать с него. Уж стряпня его младшего завсегда вкусна настолько, что сама в рот просится. Да и в воздухе витает аромат капающего на угли жира с вертелов, на которых томится дичь.       — Кусочек только оставь, — слышится рядом бубнёж. — Это любимый пирог Феликса, хочу, чтобы ему досталось.       Чонгук хмыкает и меняет направление ладони, сгребая пирожок с соседней плошки.       — А ты чего не ешь? — вожак кивает на богато накрытый стол, но видит, что брат лишь цедит взвар ягодный из кружки.       — Потом поем... После «медвежьего хватня», — Хëнджин вперёд глядит, льдом кроя стоящих неподалёку оборотней, что, веселясь, хохочут громче обычного. Вокруг Уëна альфы вьюном вьются, хотя тот давно уж определился со своим выбором и внимание дарит лишь одному — Минки. Вот только тот, насколько Хëнджин знает, омеге ни да ни нет не скажет: то ли цену себе набивает, то ли просто нравом мудень редкостный.       Хëнджин уверен, что второе — это точно про Минки. Этот альфа единственный, кто до сих успокоиться не может и «дёргает его за косу», считая, что остальные просто боятся его старшего брата, поэтому и поддаются на учебных боях. Сам так ни разу с ним в круг и не встал, кстати, отбрёхиваясь, что не пристало настоящему альфе омегу в пыли валять. Остальные стало быть не настоящие... Фырр... Как есть мудень.       — О... Яра будет сегодня биться? Прекрасно. Жаль, Тэ не увидит, он любит, когда ты в кругу норовом плещешь. С удовольствием посмотрю... — расправляет плечи Чонгук и перехватывает интерес младшего, безошибочно угадывая, куда тот смотрит. — Я так понимаю, Минки сегодня точно выйдет одним из первых удалью покрасоваться. И завалит многих. Ты уверен? Он самый сильный среди равных тебе по летам.       Хëнджин взвар допивает одним глотком и ставит кружку звучно на стол. К брату поворачивается и, не меняя холодного взгляда, в котором, глядишь, лёд вот-вот треснет, подрыкивает:       — Самый, да, а ещё самый выежистый и тяжкий дюже. Посмотрим... Чего загадывать?       Чонгук улыбается, на альфят глядя, ветерок обдувает лицо ласково, выбивая прядь из собранных в высокий пучок волос, и вдруг встаёт, растягивая губы шире прежнего.       — Здрав будь, вожак! И ты здравствуй, Джинни!       К столу подходит высокий омега необычайной красоты, которую годы не смогли погасить даже самую малость. Лишь редкие серебристые пряди у самого лица выдают возраст статного, обворожительного Сокджина. Толстая коса, перекинутая на грудь, нервно заласкивается тонкими пальцами, несмотря на тёплую улыбку, которой он одаривает братьев.       Хëнджин подскакивает следом и, обняв уррту Тэхëна, заглядывает в янтарные глаза, в которых тлеет волнение.       — Как вы? Всё ли ладно? Я эти дни всё занят и никак до вас снова не дойду.       — Не волнуйся, милый, — Сокджин оглаживает розовеющие щёки омеги и, потрепав их ласково, обращается к вожаку. — Долго они ходят, Чонгук. Сердце сжимается. Седмица уж канула, а их всё нет. Сонхва тоже места себе не находит, хоть и травами спасается от тревоги за Сана. Но то же не дело совсем... И родители Минхо извелись, за Чанбина только некому.       Чонгук кивает, давая понять, что согласен со всем сказанным.       — Ещё пару дней подождём, а коли не вернуться, соберу отряд побольше и сам с ними отправлюсь. Но моя чуйка молчит пока, а я доверять ей привык, Сокджин. И ты мне верь.       Омега выдыхает маятно и, кивнув, разговор в другое русло уводит.       — А Чанёль где? Я думал, на празднике с ним медовухи выпьем, уж не приболел ли часом? — голос понемногу спокойствием разбавляется, может, и правда тревога отпустит чуток.       — Скоро будет, дела объявились негаданно. Не успеешь заскучать... — посмеивается Чонгук, а сам думами переносится к баюновой избе. Чимина видеть он хочет страсть как.       — А дружочек твой северный где? Неужто Заревы пляски почтить не захотел? Бают, вы с ним всё поселение уж обошли, да всё на речку бегаете. Явно ж не стеснительный ирбисёнок? Чего с собой не привёл? — Сокджин игриво дёргает Хëнджина за косу, а в глазах наконец разгорается огонёк любопытства, сменяя тлеющее волнение.       Хëнджин мнётся, не зная, как вывернуть из разговора, и вдруг холка его мурашками рябит. Он чуть в сторону отступает, глазами голодно рыская по поляне, и наконец замечает.       — Пришли... — выдыхает, дёргая Чонгука за рукав, и, сверкнув облегчённой улыбкой, бегло роняет извинения Сокджину, направляясь в сторону своего уррты.       Чанёль ступает неспешно, неся корзину, накрытую холстиной. Рядом с ним идёт Феликс и таращит огромные глаза по сторонам, держа за руку брата. Чимин вышагивает ровно, почти уверенно и лишь изредка втягивает и без того впалые щёки, выдавая волнение. Со стороны от обоих братьев, несмотря на небольшой рост, по сравнению с ягурами, то и дело замирающими по пути следования ирбисов и Чанёля, веет недюжинной статью.       Чонгук застывает вкопанным чурбаком и взгляд отвести не может. В свете костров Чимин кажется чарующим более обычного. Вожак дышать забывает, оглядывая омегу с головы до ног: лунные косы вьются от самого лба, сплетённые хитро, словно корону ирбис несёт; праздничный наряд из тонкой ткани с ажурной вышивкой трепещет на лёгком ветру, обнимая тончайший стан и ладные крутые бёдра, что Чонгуку всё покоя не дают. Он держит себя в руках и зверя на цепь сажает, чтобы не пуститься снова в грёзы, зная, как на самом деле выглядит тело под этими одеждами. Вожак впивается янтарным взглядом в лицо омеги, что неторопливо выписывает ступнями вслед за братом: как же хочется взглянуть в глаза этой колючей снежинке и увидеть в них... Себя. Да даже просто прочесть, что творится с омегой: насмешничает ли, грустит, любопытничает... Ведь наверняка сейчас внутри норовистого ирбиса буря из чувств. Лишь бы не смущался... Чонгук хочет, чтобы Чимин сегодня повеселился, отдохнул душой, познакомился с прайдом. Понял их уклад... И, может, тогда перестанет думать о своих хребтах, поймёт, что лучше здесь, всем вместе, чем там — одному.       Хëнджин подходит к братьям, кивает уррте благодарственно и, равняясь шагом с Феликсом, ведёт их к столу, зачиная разговор сразу:       — Красивый такой, лапа... — звучит тихо, но Феликс, конечно, слышит. — Отчего же долго так? Неужто идти не хотели? Из-за меня?       — Потом, Джинни... Не из-за тебя. Так вышло просто, не наговаривай.       Хëнджин взгляд на Чимина бросает и видит то, что издалека особо не разглядишь — скулы старшего маком полевым полыхают. Отчего ж так смущён?       Уже к столу почти подойдя, Хëнджин вдруг вспоминает что-то и, обращаясь к Чимину, спрашивает:       — Вонхо сказал, вы медведя сегодня завалили в пади! Расскажешь? Мне жуть как интересно...       Кроткая улыбка касается пухлых губ, отчего наблюдающий за ними вожак сбивает себе дыхание сызнова, и омега журчит чуть слышно:       — Отчего ж не рассказать... За стол присядем, и спрашивай.       Чонгук выходит чуть навстречу, Феликс останавливается, а Чимину и так понятно, что вожак пред ними.       — Я рад, что вы здесь. Позволь за стол усадить тебя рядом, снежа? — последнее альфа едва не шепчет, чтобы сплетнями прайд не кормить. Его за шумом веселья особо и не слышно, лишь поодаль, кто за плошкой с мясом, а кто у костров прыгает, выплясывая, оборотни бросают любопытствующие взгляды на гостей из Северного прайда.       Чимин руку сам тянет вперёд, та едва дрогнет, когда Чонгук её перехватывает и понукает ступать за собой, оставляя брата рядом с Феликсом.       Озарëнные провожают их тёплым взглядом, а затем Хëнджин, словно очнувшись, предлагает:       — Идём! Я пирог для тебя испёк. С грибами и луком. Побольше, как ты и сказывал... Попробуешь?       Феликс теряется на миг, румянясь до пылающих веснушек, и, кивнув макушкой, бурчит:       — Веди... Я тоже пирогов наготовил, вон в корзине у уррты вашего.       За столами тут и там разговоры и веселье, у костров под песнь свирели молодняк в плясках сходится, а разойдясь, через них же и прыгает.       Чонгук ставит перед Чимином плошку с мясом, ещё горячим. Дух зажаренной на углях дичи будоражит чуткий нюх омеги, заставляя облизнуться.       — Как ты, снежа? Выспался? — вожак ближе к ушку урчит, заботой голос щедро приправив.       Ирбиса ерошит от холки до подхвостья, но он сидит не шевельнувшись и к Заре взывает, чтобы скулы не сгорели к ляду от румянца.       Изящные пальцы щупают перед собой блюдо с дичью и, подхватив кусочек, к губам пухлым подносят, но, прежде чем полакомиться угощением, Чимин урчит в ответ:       — Всё ладно, вожак... И сон мой был крепок, и самочувствие лучше прежнего. А ты? Говорят, чуть не расшибся в дверях. Голова не болит? — омега улыбкой крошечной дрогнет и торопится её мясом заесть. Он всегда так: не любит стыдом маяться — потому сам поверх начинает ëрничать.       Вот только Чонгук не тот, кого смутить словами легко.       — Не болит... Кружится только, но то не двери виновны, Чимин, — насмешливый шёпот опаляет бархат щёк, наряду со взглядом, которым жжёт его альфа.       Прожевав наскоро, омега и подумать не успевает, как ему в ладонь кружку вкладывают. Принюхавшись, понимает, что сбитень это. Глоток за глотком он её ополовинивает, наслаждаясь терпкой сладостью, и всё же спрашивает то, что от него ожидают:       — Да кто ж виноватый тогда?       Чонгук утробно порыкивает, довольный вопросом, и гудит вновь в самое ухо:       — Ты, снежа... Голову кружишь и нутро мне выжигаешь так, что лапы подгибаются.       Дыхание Чимина сбивается напрочь, хоть и ждал он чего-то подобного. Ответить хочет, куснуть наглого альфу словом, но не успевает... Задорная свирель стихает, и над поляной разносится бой барабанный. Ирбис вздрагивает чуть и замирает, чуя широкую ладонь вожака на своей спине, всего одно скользящее поглаживание, призывающее расслабить плечи, а кожа под тонкой тканью рубахи уж искрит да плавится.       Зычный голос Мингю разносится по округе, оповещая о начале традиционной «медвежьего хватня», приглашая желающих воздать обычаю, показать свою силу и готовность непоколебимо стоять на защите прайда. Старшие редко в таком участвуют, лишь иногда, коли потешиться захотят: им доказывать давно никому ничего не надобно. То обычай больше для молодняка... Вот где удаль да сила кипят, требуя выхода. И покрасоваться перед будущей парой, коль есть в том надобность, — лишним не бывает.       К Чимину ближе подсаживается Хëнджин, оставляя Феликса рядом со своим урртой. Озарённый его всё больше молчит, что совсем не привычно, зато ест с удовольствием, жмурясь от вкуса пирогов хëнджиновых, бросая благодарственные взгляды и не более.       — Чимин! Расскажи, как медведя валили... Вонхо сказывал, у тебя особый подход был! Я тоже хочу знать: косматого не приходилось ещё, всё диких быков только да лося...       Ирбис ухмыляется тепло, забывая, что так и не ответил вожаку на признания, и делится:       — Так нет там секрета великого: измотать надо. А затем бить в правильное место... Так со всеми, кто больше и сильнее тебя, Джинни. Терпения набраться и измотать.       Чонгук к брату обращается, задором исходит:       — Ты Минки с медведем решил сравнять? Ох... Лишь бы не дошло до него, а то... — не успевает закончить Чонгук, как его перебивает ахнувший Чимин.       — Ты на бои собрался сейчас, что ли?!       — Конечно! — в голосе Хëнджина ни капли сомнений, а глаза щурятся в ожидании, что ирбис фыркнет и осадит его тем, что не стоит тягаться с альфами.       Вот только Чимин уже достаточно понял, что из себя представляет Хëнджин, озарённый его брата. Поэтому, нащупав его плечо, похлопывает и советует:       — Феликса привязать надо к лавке, как бы помогать в пылу задора не кинулся: все бои вам перебаламутит.       Хëнджин оглядывается через плечо и хмыкает:       — Это вряд ли... Его уррта с Сокджином беседой закружили шибко, а это к лавке крепче всяких узлов привязывает.