Ты — мой прайд

      Минки поначалу не спешит выходить в круг. Пропуская нескольких альф вперёд, смотрит, оценивая каждого, кто на что горазд. На учебных схватках не всегда удаётся показать себя в полную силу, а на празднике — раздолье: здесь обычай велит достать из себя всё, что есть, доказывая, что не просто так Заря ягуарам благоволит. На неё надейся, а сам плошать не смей! Всегда должен быть готов защищать прайд от любой напасти.       Очередную победу одерживает Юнхо, его друг. Они часто вместе ходят в дозор, и Минки хорошо знает, что от него ожидать, поэтому выходит следом, думая что славный бой получится, красивый. Минки валит быстро, ведь побратим немного подустал, чем он и пользуется — победа вышла скорая, но его это всё равно радует. Особенно когда он видит, каким восхищением его оглаживает Уëн, перебирающий в волнении косу меж юрких пальцев. Внимание омеги дюже его тешит, но он всё равно оглядывается в поисках того, чьим взглядом хотел бы напитаться хоть раз. И видит. Только не то, о чем грезит.       Хëнджин подходит к Мингю, что судит их бои, тянется ладонью к плошке в его руках, полной остывшей золы от главного костра праздника. Кузнец, улыбаясь, протягивает ему требуемое и что-то говорит торопливо, пока омега расписывает себе лицо обрядовыми мазками.       Минки чертыхается. Вот куда этот омега лезет? Его хочется на сеновал опрокинуть, а не биться с ним, как тот вознамерился. Вот только отказаться от «медвежьего хватня» альфа не может, как бывало на учениях. Раздражает Хëнджин его дюже: мнит себя не тем, кем надо, а остальные стелятся, памятуя о том, что он младший вожака. Минки не хочет верить, что тот действительно настолько силён, как те, что с ним бились, сказывают. Не для того омеги на свет появляются, домашний очаг хранить, котят растить — вот их удел.       Хёнджин молча в круг входит, рубаху не снимая, в отличие от альф. Минки расправляет широкие плечи, хвастаясь крепким станом, и решает для себя, что раз хочет честной схватки его негаданный соперник, то получит её обязательно. А потом пусть катится к печи поближе, там как раз ему и место.        «Медвежий хватень» много не требует: главное — вцепиться правильно и повалить на спину любым известным способом. Либо не дать повалить себя — вот на это и нужна стойкость и сила, чтобы не подняли, не дай Заря, и уж тем более не завалили оземь.       Хëнджин встаёт, пригибаясь чуть в коленях, и мнёт пальцами обмотки на своих ладонях из сыровяленой тонкой кожи. И всё так же молчит. Минки же себе в слове не отказывает:       — Ты чего это в праздник брата позорить взялся? Может, лучше спляшем у огня, чем в кругу топтаться? Всяко ж лучше...       Вот только ответ ему никто не даёт. Вокруг свист залихватский нарастает, шум задором полнится, и Минки понимает, что большинство подбадривают криками именно омегу.       Хëнджин смеряет его льдистым взором, от которого хочется поёжиться, как от мороза, и приседает ещё ниже.       Альфа бросается первым. Вот только стоял напротив, а уже через миг на Хëнджина надвигается, порывистой мощью задавить желая. Минки уж грезит, как сейчас схватит омежьи бёдра и свалит того на вытоптанную землю, но... В последний момент соперник утекает из его хватки, словно рьяный ручей. Он сплёвывает, тянет оскал, обнажая клыки, и, развернувшись, бросается снова. И снова мимо... И снова...       Омега кружит, перетекает тенью и даже в какой-то момент кидается сам, но пригибается настолько низко к земле, что кажется, змеёй скользит. Минки не успевает понять, куда тот делся и как так вышло, что тот снова за его спиной, от этого неизвестного ему броска он путается в ногах и едва не падает позорно на задницу. Выправляется вовремя, задействуя звериную ловкость, и рычит в бешенстве.       Вокруг стихает всё, кроме барабанного боя. Хëнджин так же молча вьётся вокруг альфы, не теряя внимания. Минки выдыхает зло и кидается снова, только в этот раз идёт в обманку, в последний момент меняя направление атаки. И всё же хватает омегу за пояс.       Толпа ахает...       Вот только следом всё происходит настолько стремительно, что даже быстрые и гибкие от природы ягуары не сразу понимают, что произошло. Минки, довольный своим захватом, приподнимает омегу и удивляется, что тот не сопротивляется ничуть, наоборот, поддаётся навстречу, но уже через вдох Хëнджин изворачивается в его руках и, перегнувшись в воздухе, оказывается за его спиной, делает подсечку, толкает в бочину, сбивая, и... заваливает его на лопатки. Да с такой силой, что вышибает напрочь дыхание, отчего не сразу получается сделать вдох.       Тишина звенит, удары стихли, лишь треск костров слышен в округе. Вскоре поляну оглушает разочарованное рычание, которое никого не удивляет. Все смотрят на омегу, что, отряхивая портки, подаёт сопернику руку, как полагается. Вот только Минки, тяжко дыша, в ответ лишь сверлит горящим жёлтым взглядом и встаёт сам.       — Отчего ж обычай не чтишь, альфа? Или пляски мои тебя не порадовали? — порыкивает в голосе Хëнджин, руки́ не убирая. Ждёт. Неужто альфья гордыня над разумом возвысится?       Оборотни вокруг шуметь начинают осуждающе, и Минки, стиснув челюсти, таки тянет ладонь навстречу. Хëнджин сжимая её крепко, чует отдачу, но обратно свою выдергивать не спешит. Давит также, не дёрнувшись и даже лица не поменяв. Альфа кривится и, таки первым рукопожатие разрывает.       Из толпы пробивается снежный вихрь. Едва Минки круг покидает, как Феликс цепляет Хëнджина за рукав и тянет к себе, тараторя привычно, но шёпотом, чтобы лишь озарённого сказанное им коснулось.       — Ну ты посмотри на него... Я думал, ты тут боем взор тешишь, ан нет — зачинщик самый первый. Ладно ли всё, Джинни? Цел, здоров? Не болит ничего?       Вокруг шум, гам. Мингю, посмеиваясь, желающих опрашивает: вот только с омегой так никто и не решается в круг вступить. Вот ежели с альфой, так и проиграть не стыдно. На том и расходятся пока по разным сторонам: кто к столам спешит — сбитнем горло смочить, а кто к кострищам — подначивая народ на пляски прерванные.       — Болит... — Хëнджин в ответ едва шепчет, не сводя тоскливого взгляда с ирбиса, и, пресекая его взволнованное ощупывание, продолжает: — Душа болит, лапа. Весь вечер со мной не говоришь и не смотришь почти.       Феликс тянется ладошкой к лицу расписному и мажет пальчиком по гладкой, выпачканной золой коже. В глазах влага мелькает, но он смаргивает её, не желая щеки солить нá людях, и бормочет:       — Идём, умоем тебя. А то так и не взгляну больше — пугаешь... Одни вояки на мою голову, — ворчит привычно и тянет за собой в сторону навесов, продолжая стрекотать: — Почему не сказал, что в круг пойдёшь? Я может тоже посмотрел бы, как ты альфе этому гузнище надираешь. А уррта твой, как нарочно: тра-та-та, тра-та-та... Сокджин ещё... Казалось, я много болтаю, да куда там — успевай только кивать да поддакивать. И пропустил всё. Эх...       Хëнджин идёт позади, маленькой ладонью ведомый, и улыбается дурнем: Феликс трещит сорокой — это ли не радость.       — Ну хочешь, я прямо сейчас кого-нибудь вызову побиться, чтобы ты посмотрел?       Ирбис пятками траву примятую взрывает, остановившись, и ему тут же в спину омежья грудь упирается, жаром опаляя, но Хëнджин с места не сдвигается, так и стоит лунной макушкой дышит.       — Не надо... Коли надобности нет, то зазря не стоит. Я ж так только ворчу, чтоб ты не думал, что я напугаюсь и отговаривать стану. Ты же поэтому не сказал и тихонько сбежал, пока меня там все забалтывали?       — Не без этого, — ну а чего отнекиваться? Как есть. — Красивый такой... Аж глаз слепит и сердце спотыкается, — несёт вдруг Хëнджина в другую степь. Он несдержанно втягивает запах, что витает вокруг его озарённого. Пахнет колко и сладко одновременно, особо как-то, даже названия сразу дать не может.       — Джинни... — спинка отмирает, приходит в движение и стремится вперёд. Феликс его всё тянет дальше, пропуская мимо услышанное, зато своё вворачивает без устали: — Вожак сказал, ты не ел ничего перед схваткой этой. Идём, поешь сначала, а потом умоемся... Негоже так ходить, ты же...       Замолкает. Хëнджин его дёргает на себя, разворачивая, и, сверкая льдом в раскосых глазах, спрашивает в лоб:       — Кто? Омега? Это ты хотел сказать?!       Феликс осматривается вокруг: до них вроде и дела нет никому, все своим заняты, но всё равно уж больно близко они стоят — Хëнджин так вообще над ним завис коршуном, меж ними комар даже не сунется.       Ирбис по носу ему мажет кончиком пальца и, улыбнувшись клычками, шепчет почти в губы:       — А кто ты? Разве не омега? Только я не про то речь веду, Джинни. Негоже так ходить — красоту прятать. Праздник сегодня, а ты красивый очень, да... Только потому сказано... Не ярись!       Внутри всё жаром исходит от шёпота Феликса. Красивым его назвал, а в Хëнджине ещё запал схватки не утих, и в такие мгновения он давно заметил, хочется чего-то... Чего — сам осознать не мог. В этот самый миг он понимает: вот прямо сейчас он озарённого своего поцеловать хочет. Нет, сначала на руки сгрести и забрать отсюда подальше, чтоб не видел никто, глаза свои не пялил. А все смотрят, шушукаются: что альфы, что омеги... Вот только альфьи взгляды эти он знает: большинство интересом исходят, и Хëнджин винить их не может — его Феликс чудо как хорош. Картинка... Но всё равно бесят до рычания, что внутри клубиться начинает, когда он взор поверх макушки вздёргивает и ловит очередной — чужой да липкий.       Феликс дрожит внутри от такого Хëнджина, тот словно ему опять с другой стороны открывается, ведь до сих озарённый его с ним ласковой кошкой всё больше был, особенно наедине. Лишь изредка порыкивал на Вонхо за телячий взгляд, да и только.       — Идём же, я правда оголодал, — отвлекает себя Хëнджин от грёз, подталкивая легонько ирбиса вперёд.       Чонгук, встречая брата, сияет медной плошкой и буцкает в плечо, нахваливая:       — Ох, Яра! Красивым боем потешил прайд! Так извернуться, а?! — он поворачивается к Чимину и рыкает: — Скажи, снежа?!       Брови омеги подскакивают, и он роняет смешок, собираясь ответить разошедшемуся задором вожаку, но его опережает Хëнджин.       — Ну ты если и смотрел, то как снеж... Чимин-то мог видеть?! — шипит он на брата.       — Тише... И правда, ярый какой! — мурчит Чимин и торопится пояснить, пока склоки не вышло: — Чонгук меня с собой водил, мы почти у круга стояли, близко совсем. Он мне каждый твой вдох и шаг пересказывал, так что видеть я не видел, но представил очень даже. Ты умница, Джинни.       Хëнджин от похвалы чуть рдеет скулами, но быстро отходит.       — Плясать-то пойдете или так и просидите всю ночь за сбитнем? — ворчит, а сам, схватив Феликса за ладонь, тянет за стол. Торопится подкрепиться, а потом он сбежать отсюда хочет. Вместе с озарённым...       — Пойдём? — Чонгук опять вниманием чиминову кожу калит. — Я придержу крепко, чтоб даже не оступился.       Чимин губу прикусывает в раздумьях, но затем головой машет, отказываясь: лишнее это.       — Нет, вожак, не в этот раз. А ты иди, нечего со мной рассиживаться. Не заскучаю небось...       Если быть честным, то Чимин устал от шума и гомона, что с каждым часом всё крепчает. Он в предгорье праздники тоже не жаловал, хотя его младший в последние годы настоятельно на них зазывал и дул губы, когда ему отказывал он раз за разом.       И сегодня идти не хотелось. Непривычный он, да ещё и стыдом себя покусывал знатно после пробуждения. Только сейчас отпустило чуток: Чонгук о том более не говорит ничего, и легче как-то. Ещё и слух обострен дюже, коли глаза не в силе. В ушах уже свербит, и Чимина всё раздражать начинает.       Чонгук без ирбиса плясать не хочет, но ему прайд уважить надобно, как вожаку. К его столу и так то и дело гурьбой подходят, но больше, конечно, гостями северными любопытничают. Особенно альфы, омеги-то больше в стороне шушукаются, а знакомиться подходят лишь те, кто к травнику интерес имеет. Феликса старшие в оборот взяли: тот поначалу сидел, слова вставить не успевал, а потом разошёлся, и с их угла наперегонки то хиханьки слышались, то его веснушчатые щёки затискивались.       — Иди, вожак! Удели прайду должное... Обычаи не на пустом месте родились. И так уж разговоров не оберешься: весь вечер со мной сидишь, — Чимин настаивает, чуя, что Чонгук в раздумьях застрял.       — Вернусь скоро... Провожу потом до избы. Вижу, что устал...       — Не надо, меня Феликс проводит, как надобность станет, — Чимин бы уже сейчас ушёл, но вроде рано ещё, да и брат наконец морозиться своего озарëнного перестал. Сидит, всё Хëнджина нахваливает, оттаял немного. А то после разговора, про альфу меж ними, сам не свой весь день.       Чонгук ладонь ирбисову своей накрывает, улыбаясь тому, как подрагивает она, и отговаривает:       — Оставь... Пусть младшие разгуляются. Когда веселиться, как не сейчас?       — Иди же... Разберусь сам, — фыркает омега.       — Опять сам? — Чонгук ладошку чуть сжимает, но та выскальзывает из его хватки упрямо.       — Всегда... Не берись меня исправлять, вожак, ладно? Ни к чему это, — таки на своём стоит Чимин.       Чонгук рыкает и, больше не сказав ни слова, поднимается из-за стола и уходит.              

***

             — Куда мы, Джинни?       Хëнджин ведёт Феликса сквозь чащу, почти не оглядываясь, лишь крепко сжимает ладонь тёплую, иногда поглаживая.       — Гуляем... Здесь неподалёку ручей. Малый совсем, но место красивое. Показать хочу.       Ирбис посмеивается.       — Я уж думал, мы все твои излюбленные места обошли, ан нет... Припасено ещё, оказывается.       Ручей и правда уже слышно, совсем рядом с ними. С тропинки, что еле угадывается, они сворачивают, и Хëнджин, раздвинув широкие ветви еловые, затягивает своего озарённого на небольшую поляну. Луна, что светит ярко в эту ночь, хорошо освещает искристую ленту маленького ручья, с большими камнями у крохотной запруды.       Лес шумит вокруг, вторя журчанию воды, и Феликс, задирая макушку вверх, ахает: над головой, в кругу высоких крон, виднеется россыпь блёклых звёзд, которую слепит сияние Луны.       Хëнджин замирает за его спиной и гладит взглядом восхищенного ночным небом омегу. Глаза свои прикрывает и, сдавшись, утыкается носом в загривок, что так манит своим запахом и желанием куснуть до следов.       — Лапа... — урчит, обдавая жаром серебро волос.       — Что, Джинни? — притихает, подрагивая, Феликс и хочет уже обернуться, сам не зная зачем, как его обнимают, обвивая сильными руками.       — Постой так... Надышаться тобой не могу, — сжимает крепче, урчит громче и дышит чаще.       — Хëнджин, ты заведённый сегодня словно? С чего бы? — Феликс немного теряется, но ладони свои на ягуаровых складывает. Поглаживает ласково, словно успокаивает.       Вот только от этого у Хëнджина всё наоборот случается. Он таки приникает губами к холке, скользит в сторону тихонько, как будто пробует — не оттолкнет ли его озарённый, и шепчет, подбираясь к ушку:       — Всегда так после схватки: только раньше не знал, куда себя девать и что со мной, а теперь знаю, чего хочу… — и прикусывает легонько нежный хрящик.       Еле слышный стон срывается с мягких губ, Феликс вздрагивает и, развернувшись резко лицом к Хëнджину, обхватывает ладонями гладкие скулы, что в свете лунном сияют чистотой и румянцем.       — Торопишься, Джинни... Мы с тобой так и не решили ничего, а ты меня уж в оборот взял. Зачем сюда привёл, коли нужду в узде держать не можешь? После драки многих желанием кроет, даже я о том слышал в своём прайде, только... Не надо, милый, не так, — шепчет заполошно Феликс, заламывая брови, а у самого изнутри кипит всё от того, что поддаться хочется. Сам не знал, что такой Хëнджин его заведёт пуще прежнего. Он ласковый-то его в трепет вгоняет, а сейчас — неистовый, рьяный — так и подавно.       Хëнджин губы свои ягодные облизывает, глаза прищурив, и, словно подслушав, о чём его лапа грëзами исходит, приподнимает его вдруг, понукая ногами обхватить, и порыкивает в самые уста:       — Всё верно... Не решили, но то ты только в сомнениях. А трогать я тебя не буду, как и обещался... Пока сам не захочешь. Поцелуй. Только его прошу, мне не надо больше. Позволь мне вкус твой лишь узнать, лапа.       Феликс бёдра крепче сводит на сильном стане, стараясь не застонать, держится за шею омежью и облизывается, в попытке губы свои остудить от горячечного рыка, коим их опаляет его озарённый.       — Поцелуй?       — Да. Не больше...       — Ладн...       Хëнджин врывается в недоговоривший рот, сминая сочную мякоть губ, что по ночам ему снятся, но затем замирает, понимая, что слишком напорист и пугать Феликса для него самое последнее дело. Он выдыхает, чуть отпрянув, и ведёт по устам нежно, заласкивая свой порыв. Его омега чутко схватывает настрой и подаётся навстречу, раскрываясь для него сам. Дышит сладко и роняет-таки тихий стон.       Хëнджину горячо и вкусно: губы Феликса именно такие, какими он себе представлял, нет... Даже лучше... Он прижимается к ним крепче, вылизывает, наслаждаясь, и стонет, вторя омеге, что сидит на нём, вцепившись в его плечи без стеснения.       Вокруг них начинает набирать обороты сладость, запах обоих чуть густеет от возбуждения, и в какой-то момент Феликс первый решает отпрянуть, чуя, как жар оглаживает его изнутри омежьего местечка.       — Стой... — за его губами тянутся, поддаваясь жадности, и он бы с удовольствием её приветил, но, кажется, действительно пора заканчивать. Поцелуй уже становится мало на него похож. — Стой же, ну... Джинни... Ах!       Хëнджин прикусывает его под челюстью и останавливается, сбитым дыханием выжигая нежную кожу ирбиса. Зализывает там же и опускает озарённого на землю, утыкаясь лбом в хрупкое на вид плечо.       Феликс обнимает его, поглаживая широкую спину, и, целуя в висок, бормочет:       — Нетерпеливый ты всё же... Нельзя нам с тобой целоваться — видишь, как оно всё? Словно в пропасть летишь. Я чуть портки не намочил... Вот сраму бы было по деревне с мокрым гузнищем разгуливать, — ирбис тараторит, сбивая смущение, а омега в его объятиях вдруг посмеивается.       — Ну какой же ты... Лапа! — Хëнджин голову поднимает с плеча и ладонями обхватывает румяное лицо, любуясь зацелованными губами. — Всё, что на уме, то и на язык ложится без промедлений. Весь нараспашку...       Феликс припухшие губы дует и ворчит:       — Это плохо? Не нравится тебе?       — Тш-ш-ш... Нравится, очень. Только если ты с близкими такой и со мной. С другими лучше не надо.       Звонкий фырк взмывает ввысь меж высоких сосен.       — Я ж не глупый... Просто честный.       Поцелуй прилетает в самый кончик вздёрнутого в возмущении носа, отчего очередное фырканье не заставляет себя ждать.       — Всегда им оставайся. Честным... Мне нравится, что ты не таишься и говоришь всё, что надумал. Лучше так...       К хëнджиновой груди Феликс приникает лбом и молчит какое-то время, наслаждаясь мерным покачиванием, а затем лопочет тихо.       — Мы ведь и правда ни к чему пока не пришли. И поцелуй этот дела наши не изменит, — он чувствует, как под ним застывает крепкая грудь, переставая дышать, и торопится продолжить: — Джинни... Пока не вернулся Тэхён и не решили вы меж собой ничего, не приходи. Не рви мне душу...       Хëнджин целует макушку, тяжело вздыхая, смаргивает влагу с туманных глаз, заталкивая горечь от слов услышанных подальше.       — Я понял. Постараюсь на глаза не попадаться... — звучит глухо.       Тишина меж ними становится вязкой и неловкой. Феликс выбирается из тёплой колыбели рук и, пряча солёный блеск в глазах, тихо просит:       — Я пойду... Только ты не провожай.       — И речи не веди... Сейчас все ещё гуляют, и хмельных, поди, в достатке. Обидеть не посмеют, но всяко одному ходить не пристало. Провожу до тына, — сказал так, что-то спорить бы не надо.       Феликс бы с удовольствием, но устал. Да и прав Хëнджин, тут уж как ни крути. Но росомаший норов вдруг голову поднимает.       — Всё равно один пойду... А ты как хочешь, — он косу хватает нервно, подрагивая подбородком, и наглаживает так, словно виновата она в чём-то.       — Хорошо, — неожиданно идёт на попятную Хëнджин, но спешит добавить: — За тобой идти буду, поодаль. Не увидишь даже.       Вместо ответа спинка в праздничном наряде, что чудо как хорош на северном омеге, уже удаляется, мелькая лунными косами меж веток.       Глухой рык летит Феликсу вслед, но тот даже не дрогнет. Он пробирается упрямо на выход из чащи, прекрасно запомнив дорогу, а у самого нутро дрожит от всего происходящего и того, что было там, на полянке. Внутри всё дерёт от сожалений, что выходит именно так, но он и правда не может позволить окунуться в своего озарённого с головой, как велит маленькое, но уже такое влюблённое сердце. А так хочется... Заря! Как сладостно ему было в поцелуе своём первом, Хëнджин его наизнанку чуть не вывернул своим жаром и жадными губами, что оказались вкуснее самых любимых ягод. Ну зачем? Зачем позволил? Зачем себе поддался? Зачем вообще поперся на праздник? Надо было Чимина отдать на уговоры Чанёля, а самому остаться дома. Вот как теперь вытерпеть?! Он отсюда чует, как уже тоской исходит душа его озарённого, усиливая свою собственную.       За думами невеселыми он стороной обходит большую поляну, где ещё гудит праздник в свете незатухающих костров. Спешит к избе, что уже кажется родной и манит спрятаться за толстыми крепкими стенами. Зарыться носом в простыни, травами пахнущими, и скулить, заливая сомнениями и слезами застиранный до мягкости лён.       Уже и тын знакомый показался, когда Феликс всё же не сдерживается и отчаянно смахивает бегущие без спросу по нежным щекам капли.       Он был почти у калитки, когда мимо промчались тенью четверо ягуаров в звериной ипостаси. Его сердечко ёкает заполошно от неожиданности, заставив замереть в испуге, когда он провожает мутным от слёз взглядом огромных альф. Внезапно мелькает мысль, что это могут быть те, кого вожак отправлял на север, в родной прайд. Мысль эта только зародиться успела, когда в то же время один из них едва не летит кубарем, споткнувшись внезапно.       В ночи, что казалась видимой в достатке от света ярких звёзд и Луны, чернющий ягуар, рыкнув что-то побратимам, стряхивает тяжёлой мордой и, развернув массивное тело, направляется обратно, вымеряя каждый шаг, как-будто сопротивляясь самому себе.       Феликс, очнувшись, ладонью вцепляется в калитку, толкает её, но та не поддаётся сразу, не пуская его дальше тына.       А ягуар тем временем совсем близко, рычит маятно и шаг ускоряет, словно цепи невидимые рвёт. Феликс решает к звериной связи воззвать: заговорить, узнать, что хочет альфа, от рыка которого внутри всё сворачивает не то от волнения, не то от... Чего? Трепета?! Что за...       Феликс вздыхает судорожно, и когда зверь подходит совсем близко, так что во тьме уже различить можно всё, вплоть до ушей округлых. Вот тогда он тянется к связи уверенней, опуская взгляд на горящие янтарём жжёным глаза.       И замирает напрочь, забывая сделать выдох.       Свет самой Зари начинает лучиться в тех глазах. Омежьи вторят в тот же миг, согревая теплом уставшего зверя, что без сна и отдыха торопился в родной прайд, неся на своих плечах тяжкие вести и тоску по любимому омеге.       Феликс выдыхает со стоном, хватаясь за рубаху, едва не разрывая её на груди, и кричит, что есть мочи:       — Джинни-и!!! Джи-инн-и!!! – а затем стихает до шёпота. – Да что же это... Да как же?!       Пары взмахов мокрых ресниц хватает, чтобы увидеть, как с грозным рыком, пробирающим до самых пят, альфу перед ним сносит зверь Хëнджина.       И всё катится в бездну.