Ты — мой прайд

      Чимин не хочет вслушиваться в омежий щебет о том, как их вожак неистов и горяч в плясках, но уши себе прикрыть не может, и оттого приходится терпеть. Судя по разговору, пляски те уж к концу подошли, но Чонгука всё нет. Видимо, других забав полон рот, ну или не только их... Фыр-р-р...       Неподалёку ещё и старейшины под ставленный мёд беседуют, не стесняясь, особенно один, которого собеседник скрипуче зовёт не иначе как Бухчо. Тот, голос имея зычный да хмелью сдобренный, горлопанит так, что и глуховатым вслушиваться не надо.       — Вот скажи, Хынсо! Отчего вожак наш моего Сухо замуж не позовёт? Не по нраву?! Быть того не может! Мой сын с лица красив и по хозяйству всё умеет! Так Чонгук на него и не глядит даже... Говорю ему давеча: омегу ирбисов, значит, бери! Чем не союз? Наследник всё же. Опять не то... Зверь, видите ли, с ним согласием должен поделиться. Тьфу...       — Ты потише б себя вёл, Бухчо... Чонгук дюже не любит, когда ему в исподнее лезут, а тем более без спросу, за спиной обсуждая, — старый ягуар носом клюёт в чарку и, цыкнув расстроенно, скрипит дальше, голос понизив: — Он, вон, от старшего из братьев, травник который, весь вечер почти не отходил — может, на него его зверь залюбовался? — и хихикает пьяно.       Вот только Бухчо, в отличие от старого альфы, говор свой под узды брать и не намерен вовсе.       — Да не-е-ет... То ж из вежливости да жалости только! Всё ж гость... Ну какая пара он вожаку?! Слепой же! Пара достойной должна быть, чтобы не стыдно было рядом с собой вести. Омега вожака — опора и тыл! — Бухчо опрокидывает мëду одним махом и крякает сытно, а затем, оглядев хмельным взором стол, тянется к жбану и наливает из него себе и Хынсо ещё напитка.       — А разве не он поутру медведя свалил вместе с Вонхо? И глаза не понадобились...       — Да брешут... Ты сам видел? Нет? Вот то-то же...       Хынсо склоняется ближе и шепчет, как ему кажется, тихо, в ухо собеседнику:       — Но зато красивый. Меня, старого, и то в жар бросило...       Бухчо прозрачные глаза щурит и ворчит:       — У нас все омеги красивые. Мой Сухо вон — красавец писаный! Сколько за ним увиваются, а он заладил: «За вожака пойду и всё!».       Чимину всё же надоедает слушать альфий треп. Даже его терпение имеет предел... Лучше бы омеги возле уха восторгами своими трещали без умолку. Он дюже сплетни любит, но не когда в них его самого полощут.       Ирбис встаёт с лавки, та под ним шатается чуть, но он старательно её переступает и отходит мелкими шажками в сторону. Принюхивается, но понимает, что сложно без зверя себе дорогу протаптывать — вокруг запахов немерено, одни только костры и вертела с дичью нос забивают знатно. Но он всё равно отходит подальше от навеса. А потом ещё. И ещё... Пару раз спотыкается, но без оказии. Так и перебирает потихоньку стопами, полагая, что хотя бы местечко себе потише сыщет.       Его вдруг окликает кто-то. Голос вроде незнакомый особо, вот он и не ждёт, пробираясь дальше, сам не ведая куда...       — Да стой же, Чимин! — его догоняет не только голос, но и жар крепкого альфьего тела, рядышком совсем оказавшегося.       Омега всё же останавливается. Принюхивается... Пахнет хорошо: вожак на себе что-то похожее, бывало, приносил, особо когда пару раз после дня в кузне заглядывал.       — Чего тебе? — Чимин устал держать вежливость, но крохи терпения ещё в кулачке сжимает.       — Я Мингю, мы с Чонгуком кузнецами вместе трудимся, с подлетков ещё... — рокочет низко альфа. — Он с урртой сейчас своим и другими старшими омегами в беседе зацепились. Не отпускают его пока... Велел присмотреть за тобой, а ты уж сбежал. Только куда? Изба баюнова в другой стороне.       — Сказал бы «куда глаза глядят», но то не совсем про меня пока, — Чимин ухмыляется и, разжимая ладони, вздергивает нос на голос альфы. Тот тоже высок, как и Чонгук, так что задрать приходится со старанием. — А ты, стало быть, в няньки ко мне приставлен?       Мингю молчит какое-то время, оглаживая взором лицо северного гостя. Издалека, конечно, видел уже, но всматриваться неудобно было, а тут ладонь протяни — льдистой красой обжечься можно. Альфа ожогов не боится: в кузне всяко бывало, но вовремя вспоминает свет в глазах друга и улыбку тёплую, когда о ирбисе в разговоре хоть словечко скользнет меж делом.       — Ну ты ля на него. Я слепой, а ты — немой, стало быть... — смех омежий ручьём звенит. Отчего Мингю в себя приходит и гудит таки в ответ:       — Ну уж нянькой меня не стоит величать, ты ж не дитё неслушное?       — И то верно. Не дитё... С послушанием вот только до сих пор не очень, — журчит Чимин, сам не зная, что нашло на него. Нет, а чего? Все вокруг разговоры ведут, вожак, вон, и тот никак с ними не закончит. А тут собеседник приятный нарисовался. Вот только домой всё равно хочется. Голова уж отяжелела от шума вокруг.       — Может, вернёшься? — предлагает альфа.       — Нет, Мингю. По тишине заскучал... Домой хочу. Ты... выведи меня на верную тропку, будь добр, а я там сам дойду, — Чимин рукав подёргивает легонько, жалея, что наряд на нём праздничный. Желание обернуться зверем становится нестерпимым, скрыться отсель нужда острым когтем уже скребется.       — Ладно, коли так... Идём, провожу.       Чимин кивает макушкой и шаг уже делать собирается, как слышит снова:       — Позволь? Руку мне дай свою, а то здесь кругом перетоптано, с дождей ещё. Оступиться легко...       Омега, подумав чуть, губу прикусывает и таки протягивает ладонь, как просят. А у самого свербит всё внутри от стыда, что в таком положении оказался. Чтоб ещё хоть раз куда без шкуры ирбисовой за порог ступить?! Не будет такого!       Мингю обхватывает ладонь, в сравнении с его, совсем малую. Держит бережно и тянет за собой, понукая шагать след в след. Случись такое с другим омегой, он бы на руки взял без промедления. Но то не его забота: Чонгук ему голову скрутит, да и сам Чимин, как он понял, не похвалит порыва, и, возможно, вожаку делать ничего не придётся — откручивать нечего будет.       Альфа своим мыслям посмеивается и, обходя кусты да кочки, ведёт потихоньку ирбиса, покидая поляну и оставляя позади гомон Зарëвых плясок.       

***

      Клубок рычащих зверей ярится лишь миг, но и он кажется Феликсу долгим неимоверно. Едва он хочет сделать шаг к сцепившимся ягуарам, как отскакивают они друг от друга и замирают. А дальше он слышит лишь мяуканье Хëнджина и сожалеющее урканье альфы, что снова бросается вперёд, но уже для того, чтобы ткнуться своей мордой в омежью. И начать вылизывать... Хëнджин поддаётся поначалу, а затем, отпрянув, шипит и бросает виновато-отчаянный взгляд на Феликса, что так и стоит, застыв столбом.       — Джинни... Что это всё значит? — подаёт Феликс голос первым и видит, как альфа, рыкая, делает к нему шаг навстречу, а потом снова к Хëнджину рвётся, а потом...       Ягуар, стряхнув массивной мордой, давит скулёж в себе, рычит маятно и входит в оборот. Хоть и ночь вовсю, но от этого не легче: Феликс отворачивается тут же и вскоре понимает, что и Хëнджин ипостась сменяет следом.       — Яра! — густой бархат слышится позади, от которого Феликса мурашит до замирания сердца, хоть и не его этот голос кличет.       Хëнджин не знает, куда себя девать. Не так он представлял себе эту встречу. Но он видит, как трусит узкую спинку его озаренного и несмотря на то, что нагой совсем, ступает вперёд, обойдя Тэхёна. Он обнимает Феликса, тот вздрагивает и начинает рыдать.       — Лапа, не плачь... Что произошло, милый? Тэ тебя напугал?       — Хëнджин... Я... Его не... Заря! — Тэхён рычит в бессилии, утирает кровавую полосу на сильной шее и закапываясь в волосы широкой ладонью, сам не знает, как выразить всё, что сейчас на душе творится.       Он с ног едва не валился от усталости, пока, сбивая лапы, спешил с побратимами вернуться в родной прайд. Самая первая мысль, что вела домой, — наконец-то увидит Хëнджина, обнимет и успокоит, зная, что тот места себе наверняка не находит в волнении. А уж потом только в думах было кинуться к родителям и поведать Чонгуку, что именно сейчас в Северном прайде творится.       Ещё его всё это время сны терзали, которые он никак распознать не мог... Вымотали душу, спать не давая, как надобно: всё Яра ему снился, да не один. С кем — не видно, лишь голос — тот, что раз всего слышал, и ему хватило, — густой патокой ему сердце облизал, словно как сейчас помнит то сонное «Чимини».       А потом вот это всё... Мимо промчался по проулкам поселения, но нет же... Словно поводок кто дёрнул, да так сильно, аж лапы держать перестали. Думалось, устал так, но нет — не в том дело... Он сразу понял, как только в глаза взглянул крохе, у тына баюновой избы застопорившегося, что Заря его парой наградила истинной. Вот уж доля над ним шутки шутить вздумала, конечно: в Хëнджине души не чаять, который его в свою не пускает, весь в грёзах озаренного встретить, а тут вон как вывернулось. А как закричал северный омега, так альфу обухом и привалило: голос-то тот самый. Значит, вот он какой — Феликс, наследник Северного прайда. Озарённый его... К Хëнджину жмётся, на помощь его позвал, испугавшись — стало быть, и правда сдружились, пока его не было, как и хотел его любимый.       Вот только Феликс оказался его предназначенным... Сказка, которой так грезил Яра, явью стала для него самого. Как же быть теперь? Сердце уже на части рвётся: по одному омеге, что сызмальства в нём живёт, и другому, что, заходясь в плаче, куски от него отщипывает. Хоть и не знает он его совсем, а уже хочется сгрести, обнять и утешить.       — Джинни... — тихо и хрипло скатывается меж всхлипов с ирбисовых губ. — Ты голый...       — Это ли важно сейчас, милый? Не смотри, коли смущаю. Чего кричал так? Чего испугался?       Тэхён ближе шаг делает, а затем, понимая, что тоже так-то не одет, отступает снова, не решившись слова вымолвить. Да и что говорить?       — Джинни... Это опять случилось. Вот только как же это возможно? — шмыгает Феликс, но так и стоит, прижавшись спиной к теплу омежьему, глаза лишь рукавом утирает и вздыхает судорожно.       Хëнджин баюкает его в руках, уткнувшись во вспотевшую макушку, и всё в толк не возьмёт, о чём тот говорит. Он вообще не знает, куда девать себя. У него сейчас внутри всё бурлит от мешанины чувств, клокочет.       Ещё до крика феликсова в нём задрожало всё, покусывая изнутри, словно чей-то испуг сначала в нём откликнулся, а затем волнение такой силы, что и вдохнуть получилось не сразу. А едва услыхал имя своё, даже мгновения раздумывать не стал: обернулся зверем, разорвав в лоскуты наряд праздничный, что уррта со старанием вышивкой украшал, так и кинулся на зов, себя не помня. Его так за свою пару тревогой крыло, что он даже разбираться не стал — достаточно было Феликса у тына ошарашенного увидать, и всё... Туман дальше... Это уже потом запахом Тэхёна боднуло его хорошенько, да понимание настигло, кто перед ним.       И вот теперь куда ему, как? Долгожданная встреча все инстинкты перебаламутила: душа к Тэ рвётся, скучал он по нему и убедиться хочет, что всё ладно у близкого друга. Обнять бы по-людски... Но тут озарённый ему сердце крошит слезами своими — хочется окутать теплом и спрятать от испуга, баюкая.       — Хëнджин... — Тэхён всё же подходит ближе и, становясь сбоку от омег, глаз с обоих не сводит. — Феликс испугался того... Того, что озарёнными мы с ним оказались. Прости... — альфа головой сникает, виноватым себя ощущая перед любимым.       — Ты чего несёшь?! За что прощения просишь? Какой озарённый?! — рычит Хëнджин, разворачиваясь всем телом к Тэхëну и задвигая ирбиса себе за спину. Феликс тут же утыкается ему меж лопаток и дрожит пуще прежнего, заходясь плачем сызнова.       Тэхён хмурится и решает для себя, что хватит побитым псом стоять: скажет как есть и уйдёт. Не вышло ладной встречи, но им всем, видимо, надо остыть, чтобы потом хоть как-то разобраться.       Он расправляет плечи, горит янтарём в больших глазах и произносит твёрдо, не сводя пылающего взгляда с омеги, что стеной стоит перед ним и сверлит его льдистым непониманием.       — Заря нас благословила... Меня и Феликса.       Раскатистый смех вспарывает тёплую ночь, Тэхён смотрит, как Хëнджин смеётся, но веселья в том нет: горечь непролитых слёз стоит в глазах, затягивая привычный лёд солёными бликами.       — Ты что-то путаешь, Тэ... Феликс мой... Мой озарённый! А я — его! — сипит Хëнджин, облизывая пересохшие губы, а затем ещё тише добавляет: — Об этом я сказать хотел тебе, как вернёшься, но не так... Всё вверх дном словно перевернулось...       Альфа даже вымолвить ничего сразу не может от услышанного. То есть как это — его озарённый?!       — Джинни... — хриплым мёдом доносится из-за спины Хëнджина. — Тэхён правду сказал. Запечатлелись мы с ним... Тоже.       Поступь спешных, запинающихся шагов не уловил никто из них. Особенно застывший камнем, после тихих слов Феликса, Хëнджин.       — Родной, почему я твои слёзы от начала проулка чую?! — Чимин тяжело дышит, подходя ближе, и тянет ладонь в поисках брата. Он чует знакомый запах альфы совсем рядом и понимает, что это никто иной, как Тэхён... Едва всё начинает складываться, как он натыкается сначала на Хëнджина. Точнее, на его обнажённую горячую спину. Чимин, дивясь, вздёргивает брови, продолжая без стеснения трогать дальше, и затем хмурясь, рявкает: — Какого ляда тут происходит?!       Его едва не сносит родным теплом младшего, тот утыкается сразу в ворот рубахи мокрым носом и бубнит:       — Чимини, пойдём домой... Очень хочу домой, устал я... Пойдём, а? — Феликс жмётся к брату и толкает его тихонько, понукая уйти. Хватит. У него внутри буря закручивается от всего и сразу, ещё чуть, и, кажется, сознание его подведёт, и грохнется он прямо тут, у калитки.       — Тише. Тише, милый... Не плачь. Конечно, пойдём, — Чимин с лица не меняется, все так же хмурясь в непонимании, но поддаётся и шагает неспеша. А Феликс, уж развернувшись, толкает калитку и ведёт его во двор, шепча не переставая: «Скорее, скорее...».       Тэхён провожает северных омег затухающим, уставшим взглядом. Зверь за ними тянется, за Феликсом, а он сам рычать хочет от злости, что так всё вышло. А как так — сам леший не разберёт... Альфа стряхивает думы, что бесполезны в их положении, и возвращается к любимым глазам, от которых прямо сейчас жжётся всё и вся.       Хëнджин всё также взгляда не сводит с альфы, а в голове бьётся раненой птицей голос его предназначенного: «Тэхён правду сказал. Запечатлелись...».       — Поговорим?       — Да. Поговорить надо бы... — Хëнджин отмирает и, перетаптываясь на месте, вдруг осознаёт, что всё ещё обнажен, и, как бы ему понятно, что кого-кого, а Тэ этим не удивишь, и сам он его не стесняется, но именно сейчас чувствует себя неуютно и даже уязвимо. — Как ты? В пути всё ладно было? Не ранен?       Тэхён ранку на шее трогает, оставленную хëнджиновым когтем, и, грустно ухмыльнувшись, отвечает:       — В пути-то всё обошлось... Только я не о том поговорить хочу.       — Да... О другом бы надо, — кивает, а затем присаживается, намереваясь сменить ипостась, и просит: — Только не сейчас. Ты уставший, я растерян... Все мы.       — Хорошо. Завтра?       — Завтра.       На том и порешили...       

***

      — Чимини, зачем Заря так со мной? — тихий бубнёж в грудь старшего еле слышен.       Чимин, наглаживая узкую спинку, лежит в раздумьях после всего рассказанного и диву даётся. Ему даже сказать нечего, о чём он честно делится с сонным заплаканным братом.       — Не знаю, родной... Но она никогда не делает что-то просто так. Значит, есть в этом какой-то замысел.       Уже почти притихший Феликс вдруг сжимает его отчаянно и заходится скулежом, роняя слёзы по-новой.       — Ну ты чего? — объятия в ответ крепчают, а ладонь ерошит затылок с туго сплетенными косами.       — Я так обомлел... Что да-даже про отту не спроси-и-ил и пра-айд... — ревёт младший.       — Ну так то и понятно... Не реви. И не кори себя, не надо. Вышло так... Завтра всё узнаем, за ночь вести не изменятся, — Чимин потихоньку брату волосы расплетает, при этом мурчание из себя волоком достаёт и баюкать берётся. У самого, правда, думы в плясовой заходятся, до утра бы угомонить... Но всё же Феликса успокоить сначала надо — совсем мальчишка в расстройствах, не дело это.       

***

      Тэхён до избы своей добегает и уже внутри, скинув звериную шкуру, оглядывается в темноте, отмечая, что чисто и прибрано. Даже пылинкой не пахнет, ему и свечи не надобны, чтоб понять: уррта к нему каждый день заходил в надежде, что сын вот-вот вернётся.       Этот дом Тэхён возвёл уж несколько лет как, в надежде, что однажды приведёт сюда Хëнджина как свою пару и семейным гнездом эти стены для них станут. Строил на совесть: большой, светлый, чтобы всем места было вдоволь — и им, и котятам...       Дикая усталость берёт своё, а мысли в голове лишь силы отбирают. Он решает к родителям заглянуть, которые совсем рядом живут, хотя уверен, что те на празднике ещё. Живот голодом сводит, да и пыль дорожную смыть с себя надо и спать завалиться скорее. Удастся ли уснуть — другая забота, но ноги его едва держат.       На поляну, где прайд шумит вовсю, Тэхён не пойдёт, его шибко вымотала даже не дорога в родной край, а то, что случилось после, у баюнова тына.       В родительской избе ожидаемо тихо, зато в остывшей печи находится горшочек с мясной кашей и пирог с капустой. Альфа ест торопливо, а сам с собой размышляет: как быть-то теперь? Может, если не видеться с ирбисом, так и поослабнет связь? Тогда и с Ярой придётся расстаться навсегда... Раз они озарённые меж собой, так пусть будет, как он себе изначально в голову положил: Хëнджин останется здесь, счастье своё строить, а сам он уйдёт — в глушь, подальше, на зимнике будет круглый год жить — пользу прайду так и так приносить, но из поселения исчезнет. Вот только от одной мысли, что покинет он и омегу, что Заря ему решила сосватать, в груди всё жмёт раскалённым обручем, чем дыхание крадёт сразу.       Так как быть-то?!       Тэхён, выйдя на отчий двор, моется прям у кадки с тёплой водой и как есть мокрый, даже не обтеревшись, спешит в свой дом, обсыхая по пути — настолько в нём всё горит огнём сомнений и тяжести как на душе, так и в мышцах.       Завалившись на лежанку в своих покоях, всё пытается остыть, но хороводом перед глазами мелькает Хëнджин, прекрасный в своей ярости, защищающий хрупкого ирбиса, а затем там же под тяжелыми прикрытыми веками виднеется Феликс — косы эти лунные, маленький совсем в сравнении с Джинни и глаза, в которых сверкала по началу сама Заря, а затем страх и слезы яхонтовые. Красивый... Даже в своём отчаянии.       Тэхён только сейчас осознаёт, что и Чимина получилось разглядеть как подобает, хоть в тот момент он сам себя, казалось, не помнил. В прошлый раз, при знакомстве, сидевший на охлупне ирбис хоть и виден был, но не разобрать особо в ночи-то. А тут… Похожи, братья, порода северная интересная, конечно. Хотя, побывав в предгорье, он таких невеличек из взрослых омег и не вспомнит.       Альфа сам не замечает, как всё же накрывает его крепкий сон, да такой, что и не снится совсем ничего. И он даже не чувствует, как ласкает его ладонь уррты, проходясь по влажным вихрам смоляных кудрей. Сокджин тихо плачет, перебирая пряди своего котёнка, что вернулся домой живой и вроде здоровый. И были б то слёзы радости, если б не одно: душу болью всколыхнуло за сына, когда Чанёль сегодня ему про Хëнджина поведал. Таки дождался омега, которого он урртой своих внучат видел, озарëнного. Даром, что таким же омегой тот оказался. Глядя на несостоявшегося зятя сегодня после боя, Сокджин видел, как млеет тот рядом с ирбисёнком, ничего вокруг не замечая. Вот и понял тогда он, что сердце его Тэхёна разобьётся вскоре, да так, что не собрать, видимо...       

***

             Прайд нынче к обедне только просыпается. С праздника все разошлись, как и полагается, лишь тогда, когда небо первым румянцем окрасилось.       У Чонгука сна ни в одном глазу от воспоминаний: в ночи всё поселение взбаламутилось пуще прежнего, как только Сан на поляне к омеге своему кинулся, обнимая и кружа на радостях, как был после оборота, голый и грязный. Чонгук тогда взгляда отвести от чужого счастья не мог, а затем взволновался, когда понял, что Минхо с Чанбином тоже тут, за столы без промедления расселись и принялись голод утолять оставшимся ещё мясом, спешно запивая сбитнем. А Тэхёна с ними нет.       Ранее..       Вожак спешит к навесу, где побратимы, расположившись, трапезничают. Минхо подскакивает сразу, подтягивая на себе явно чужие портки и сверкая голой грудью, рдеет скулами, слыша хихиканье омег, но ему всё же не до этого сейчас. Уставшие, голодные, да ещё и на праздник сразу попали. Хотели раньше вернуться, чтоб как полагается его встретить, но не сложилось.       Чонгук, улыбаясь, обнимает его, следом похлопывает по каменному плечу Чанбина, понукая не отвлекаться от большого блюда с жареной олениной, и спрашивает:       — Ладно ли всё, Минхо? Где Тэхён? Неужто случилось что-то?       Альфа, рот обтерев тыльной стороной ладони, машет ею спешно, пресекая тревожные мысли Чонгука, и ответ держит:       — Тэхён здесь, с нами вернулся. Его что-то задержало в проулке у баюновой избы. Велел нам дальше бежать. А что уж там, я так и не понял...       Чонгук брови хмурит и даже не представляет, что там может быть. Если только... Хëнджина с Феликсом давно уж нет на поляне, сбежали куда-то. Он оглядывается, пытаясь выцепить взглядом Мингю, помятуя, как просил того за Чимином приглядеть, только вот, вернувшись после беседливых омег, что в кольцо его взяли крепко, ни Чимина, ни друга он не обнаружил. А затем опять отвлекли... Бухчо во хмелю понесло на разговоры, на которые он в другое время не особо охотлив. А тут как прорвало.       — А сами-то как? Всё ли удалось? Подробностей пока не прошу, вижу, отдохнуть надо, коли срочного только нечего сказать?       Слово Чанбин берёт, сытно крякнув, тянется за сбитнем и гудит тихо. Он завсегда так, когда говорит — речь спокойствием пронизана насквозь. Чонгук сколько его помнит, никогда не слышал, чтобы тот голос повышал. Только если не в звере — там при надобности рык такой силы, что Быстрица стихает на миг.       — Сбегали мы ладно. Жив Минхёк. Ранен, но при прайде ещё его сила. Остальное может до завтра подождать, Чонгук. Совет соберешь, как готов будешь... Вести всё равно хлопотные, как ни крути. Быстро не решаемы, поэтому, коли настаивать не будешь, то мы отдохнём для начала, а завтра уж всё до крошки расскажем, что да как там на северах. Домой спешили, без сна почти несколько дней кряду пришлось бежать.       — Отдыхайте. Остальное подождёт... Рад, что вернулись невредимы, — Чонгук треплет альф по плечам и встаёт с лавки, вновь оглядываясь. Замечает Хынсо, что вздремнуть успел за столом, а сейчас силы поднабрав, мëду снова хлыщет с особым удовольствием, щуря блёклый глаз на порхающих мимо омег.       — Хынсо! — Чонгук, дождавшись, когда на него взглянет старый ягуар, спрашивает, но без особого чаяния: — Мингю не видно было?       Скрипучие смешки слетают с морщинистого рта, когда Хынсо, пораскинув острой, несмотря на седые лета, памятью, отвечает:       — А как же не видать?! Он старшего из ирбисов за ладошку взял с трепетом и увёл куда-то, беседуя ласково. А уж куда — того мне не ведомо. Я в ваши годы куда только не зазывал... Может, гуляют, а может...       Вожак дальше не слушает. Изнутри всё вскинулось, даже несмотря на то, что сам просил друга за омегой присмотреть. Присмотреть! А не утягивать неизвестно куда, да ещё и беседами развлекая. Мингю — известный омежий угодник, но на чужое зариться не будет, и Чонгуку то понятно. И Чимин не из тех, кто тает от сладких речей.       Вот только отчего ж тогда искры волнения разгораются пожаром ревностным?