Ты — мой прайд

      Чонгук сидит за столом в светлице и всё наблюдает, как младший, сноровку словно растеряв, роняет не первый раз из рук утварь. Благо пустую.       С горем пополам накрыв на стол, Хëнджин присаживается и начинает есть молча, делая вид, что не замечает тревожные взгляды брата. И это не потому, что нарычал на него, когда тот помогать взялся, пытаясь разделить его суету. Просто ему разговоров не хочется совсем, хотя знает, что, поговорив с Чонгуком, всяко полегчает. У него ж отродясь секретов от него не было. Только с ним он весь как на ладони. А говорить сейчас сил нет, потому как и не знает, с чего начать и куда его слова выведут.       Чонгук решает иначе.       — Отчего сам не свой, Джинни? Не оттого ли, что Тэхён вернулся?       Молчаливый кивок лишь ответом служит. И, не дождавшись больше ничего, старший снова спрашивает:       — Вас с середины плясок с Феликсом на поляне не видно было, стало быть, и Тэхён до них не добежал вместе с остальными, так как вас встретил. Верно?       Снова кивок.       — Плохо всё? — Чонгуку совсем не по нраву такой младший, у того рука с ложкой трусится еле заметно, а в глазах печаль, болью напитанная, мерцает.       — Там всё ещё больше запуталось, Гуки... — всё же подаёт голос Хëнджин. Он отодвигает полупустую плошку от себя и, уронив лицо в ладони, вдруг всхлипывает, но привычно давит в себе слёзы и, подняв туманный взгляд на брата, роняет глухо: — Тэхён вчера Феликса у тына встретил, и они... Они тоже озарённые теперь.       Брови Чонгука на лоб лезут, а бездна и без того больших глаз становится необъятной.       — То есть как? Разв...       — Разве так бывает?! — рычит Хëнджин, ударяя ладонью в сердцах по столу, отчего на нём всё подскакивает, и его прорывает: — Где это писано, что у омеги два озарённых вдруг?! Почему так? Я всю жизнь грезил любовью, Зарёй предназначенной, чтоб душа в душу прожить до конца дней. А сейчас что?! Феликс меня едва подпускать начал, смирившись, что не альфа я, — Хëнджин выдыхает и, стихнув, шепчет: — А он так-то котят хочет шибко... Мне с Тэхёном только решить надо было. Он вернулся наконец, а я там вчера, как дурной, стою пнём и не знаю, то ли друга обнять в радости, что живой вернулся, то ли омегу своего, что в слезах дрожит, не ведая, куда себя девать.       — Тише, Яра... Обдумать надо. Ясно же, что хоть и непросто, но... — Чонгук с места встаёт и к брату пересаживается, затягивая в объятия. Тот вскидывается было, но поддаётся быстро, уткнувшись в широкое плечо, пока старший ему в макушку урчит: — Нелегко всё закрутилось, да. Но пойми главное, милый… Заря ничего просто так, забавы ради, не делает. Значит, есть в этом самый что ни на есть нужный замысел. Разобраться осталось, не торопясь... И дел на горячую голову не сотворить. А... Тэхён-то как на всё это?       Хëнджин, так лица от чонгукова плеча и не отняв, бормочет устало:       — Растерян... Видно, что на части рвётся. Как и я. Лапа совсем напугался, его Чимин увёл в дом, и всё на этом. Феликс снаружи только бойкий, а как дел сердечных что коснись, так прячется в скорлупку. Как птенчик...       Чонгук хмыкает и, целуя смоляную макушку, соглашается.       — Этот птенчик ещё немного подрастёт и даст вам обоим жару...       Младший рвётся из тёплых рук и шипит дикой кошкой на брата.       — Кому это — обоим?! Мой он! А я — его!       Мозолистые пальцы дёргают легонько его за косу, дразня, и Чонгук, пряча улыбку, тихо спрашивает:       — А ты сам разве мне не говорил, что Тэ, как альфа, люб тебе? И что же, совсем к нему сейчас ничего не имеешь? — проговорив, вожак голову к плечу склоняет и ждёт ответа.       Хëнджин теряется, уходит внутрь себя, что-то выискивая, и, нахмурившись, порыкивает:       — Так у меня теперь Феликс есть. Я к нему столько всего имею, что аж сердце заходится от осознания, что он моя пара.       — Так у тебя и Тэхён есть... О нём твоё сердце молчит? — настаивает Чонгук, вытаскивая из младшего всё, что прячет.       Тот голову склоняет к груди и, оглаживая рубаху на себе, вцепляется в ткань пальцами до треска.       — Не молчит. Но я его стараюсь не слушать... Неправильно это. Тэ мне друг близкий, хоть и слишком. Но... У меня озарённый есть, в котором я души не чаю, ясно?! — он всё-таки срывается с лавки и мечется по светлице: то со стола спешит убрать, коли с завтраком не задалось; то к окну подойдёт, пошире чтобы распахнуть.       Чонгук его у этого окна и ловит, снова обнимая.       — Я не скажу тебе, что встречал хоть раз подобное, даже не слышал о том, что тройной союз бывает. Вам всем надо поговорить и за беседой решить, как быть дальше. Феликс тянется к тебе всей душой, но мучается, что ты котят ему дать не можешь. Тэ — может... Ты на части рвёшься, что в сердце твоём оба места занимают крепко, так, значит, там им и быть — вместе. А Тэхён... Разберётся. Он взрослый альфа, думаю, и его сердце большое настолько, что не только тебе там быть.       Хëнджин что-то сказать ещё хочет, но только слух подсказывает, что во двор кто-то вошёл.       Чонгук носом тянет и, сверкнув янтарём в глазах, рыкает:       — Выйду... Мингю пожаловал.       Хëнджин кивает и возвращается к себе. Подумать ему надо...       Вожак спускается с крыльца, оглядывая друга, что на лавке у бани рассевшись, щурится довольным мурчалом на полуденное солнце.       — Доброго дня... — здоровается Мингю.       — Насколько добрым день покажется, ясно станет, как только скажешь мне, куда Чимина вчера уволок, — рыкает недовольно Чонгук, сложив руки на груди.       Мингю скалится лукаво, но терпение вожака решает не испытывать.       — Не рычи... Приличиями не обделён, тебе ли не знать.       — Куда, Мингю?       — Устал он и сам уже лапы навострил сбежать. Только чуть в другую сторону не ушёл... — альфа грустнеет взглядом на миг и делится: — Я проводил всего-то до начала проулка, а дальше он не позволил. Но я немного постоял всё равно, наблюдая: там дорога ровная, да и Чимин, пока шли, пообвыкся и не споткнулся даже ни разу... Так и не скажешь, что незрячий — словно лебедь плывёт.       — Спрашивал чего? — хмуро интересом исходит Чонгук.       Мингю клыками сверкает и, раздувшись на лавке, плечи разворачивает, ширясь косой саженью.       — А то! Спрашивал: нет ли у меня омеги. А раз нет, так с чего вдруг, коли я такой красавчик.       Чонгук знает, что друг его дразнит сейчас, но рык сдержать не может.       — Ты говори, да не заговаривайся... Он ни зги не видит, красавчик! Про меня спрашивал?       Мингю серьёзней становится, прежде чем сказать:       — Да не особо. Всё больше расспрашивал, какие заботы в прайде, кроме леса и кузни. О чем омеги хлопочут... А... Ещё узнавал, когда свадьбы гуляют.       Чонгук кивает сам себе и бормочет:       — Свадьбы, значит... Ясно. А ты чего ко мне? По делу?       Альфа с лавки встаёт, потягиваясь, и, завязав волосы шнурком, отвечает:       — Я в кузню шёл, решил узнать, появишься сегодня или дела прайда тебя займут.       — Не жди меня. Хлопотливый день нынче.       Мингю кивает и, в сторону калитки направляясь, машет ладонью в прощании.       

***

             За всю ночь Чимин так и не выспался. Хоровод мыслей в голове, сжавшееся сердце за младшего, волнение от того, что скорее узнать хочется, с какими вестями альфы вернулись с Севера, собственная немощь — накопилось всё в один присест, и к утру, как только петухи заголосили, омега чувствовал себя разбитым корытом.       Феликс спал получше, но среди ночи дёргался, прижимаясь, и плакал сквозь сон понемногу. Но с лежанки поднялся вслед за старшим, сонным котёнком тычась по светлице в хлопотах у печи и отфыркиваясь от советов пойти ещё поспать.       — Чимини, я к вожаку пойду. Узнать хочу, что там дома... — позднее делится младший, сидя у окна и вычёсывая пряди, с намерением плестись.       — Рано ещё... Это мы с тобой всю ночь в постели провели, а прайд к утру только затих. Чонгук, как вожак, вряд ли спать раньше остальных пошёл бы. Наберись терпения чуть. К обедни сходишь, если раньше сам не придёт или... Хëнджин.       От окна слышится шипение.       — Не хочу с ним пока говорить... К Быстрице пойду прогуляться, тем более раз все отдыхают ещё.       — Один? Рыбачить не вздумай! Плавать так и не научился ещё... Не дай Заря свалишься. С тобой пойду.       Феликс муркает на заботу брата и, откинув косу за спину, встаёт, подойдя к нему ближе.       — Один хочу. Сам с собой посидеть... Надо мне.       Чимин ладонью тянется и пощипывает куда пришлось.       — Обещаешь в воду не лезть?       — Обещаю.       

***

             Феликс, зная, что в звере инстинкты кошачьи в нём заигрываются, решает их попридержать. Ещё на дворе, сменяя ипостась, он хватает в пасть свою одежду, заранее скрученную в узелок, и бежит к реке уже с ношей. В проулках и правда тихо, все спят ещё, хотя солнышко уже вовсю пригревает.       На берегу омега оглядывается и, скинув шкурку, натягивает портки с рубахой, чтобы потом усесться на камне гладком, который как-то облюбовал было Чимин, когда они с Хëнд... Вот как о нём не думать?!       Феликс маятно хнычет, вспоминая всё, что произошло накануне. Дрожит снова, оглаживая губы, которые так сладко выцеловывал Хëнджин, а затем падает в тот миг, когда с тэхёновым зверем повстречался, вот только уста так и продолжают гореть огнём. Вдруг озаряет его, что сон, что мучал его как-то, и был об этом альфе. Так вот что грёзы ночные ему показывали...       Но... Почему? Почему ему такое Заря уготовила? Два раза запечатлелся он, хотя и об одном-то чаять не мог. А Тэхён? Его и не разглядел даже, смутившись, а теперь интерес голову поднял. Фырр...       Чего любопытничать... Ну альфа и альфа. У него вон Хëнджин какой, красоты неписаной!       А у него ли?..       Феликс рубаху на груди сжимает, где сердечко заполошно бьётся, понимая, что тянет его всё куда-то. Хочется вдохнуть по полной, но только с чего вдруг дыхания не хватает, коли сидит он у чистейшей реки в лесистых горках.       Он отвлекает себя от состояния маятного, замерев взглядом на клокочущей реке, о порожки бьющей водами, и через время успокаивается, наконец-то выдыхая. Улыбкой тут же свои веснушчатые щеки ластит, когда видит, как рыбка выскакивает раз за разом, дразня бликами. Нерест вовсю ещё, не поутих, стало быть. Быстрица говорлива, рокочет, словно беседы с ирбисом ведёт, тем и манит...       И Феликс, отмахнувшись от данного обещания Чимину, стягивает с себя всё по-новой и, обернувшись зверем, на тихих лапах крадётся к ближайшим порожкам. Он оттуда посидит чуток да посмотрит, как таймень играет, ну махнёт коготками разок-другой, с места сходить не станет. Честно-честно... И, словно позабыв, что даже сам от себя беречься хотел, прыгает на ближайший выступ.       Сидит он так долго, вода холодом с силой под хвост бьёт, отчего даже лапы передвигать не хочется. Таймень, что до сих игриво радужной чешуёй взор слепил, словно поутих. Феликс чует, что мёрзнуть начинает, и собирается уж вернуться, как вдруг перед самым носом, сверкнув жирным бочком, мелькает-таки рыбина. Интерес под шкурой оживает вновь, и он, потоптавшись, весь тетивой напрягается в ожидании следующего всплеска.       Задор аж под дых бьёт, когда почти сразу же выскакивает сладкая добыча! И то ли лапы успели замёрзнуть, то ли сам он не ожидал такой скорой возможности цапнуть рыбку, но, взмахнув широкой лапой, вроде резко и со всей дури, как учил его Хëнджин, где-то Феликс всё же просчитался. Моргнуть даже не успел, как потянуло его самого вслед за лапой с растопыренными острыми когтищами, и свалился он-таки в воду. А у самого порожка глубина сразу и накрыла по самые уши.       Быстрица, ошибок явно не терпящая, тут же закружила, завертела фыркающего ирбиса и для пущей надобности ещё и приложила хорошенько о камень, коих под ледяными водами прячет в достатке. Феликс выныривает вроде, хоть и шумит в голове знатно, но не успевает сделать следующий вдох, как накрывает его бурлящим потоком по-новой. И тащит дальше... С такой силой, что вмиг потяжелевшая шкура не даёт лишний раз пошевелиться. Но омега упрямо брыкается лапами, пытаясь выплыть, вдохнуть спасительного воздуха и зацепиться хоть за что-то. Феликс понимает, что долго не продержится: в нос уже воды набилось, а тяжесть собственная так и не даёт ему подняться, как бы ни был он силён, но горная река его стараниям не поддаётся. В последний момент, перед тем как почувствовать, как горит в грудине без дыхания, он принимает решение обернуться, скинуть звериное обличье, что сейчас ему только мешает своим весом. Вот только сразу не выходит: подступающий страх не даёт быстро свершиться задуманному, но Феликс собирает в кучу всё своё упрямство и, преодолев удушающую тревогу, расслабляется на мгновение, сменяя ипостась.       Обнажённое тело обжигает в миг пуще прежнего, и тот холод, что он чувствовал до сих, кажется прохладной щекоткой. Но всё равно: с него словно сняли камень, что тянул, осталось разобраться с удавкой, которая всё ещё не дает дышать.       Феликс изо всех сил вздёргивает себя вверх, стремится выбраться из-под кружащей безостановочно толщи воды, и у него это даже получается, но едва он успевает сделать несколько торопливых вдохов, как река снова коварно бьёт его о следующий порог, который и не видать с берега. И тащит дальше...       Феликс не хочет терять сознание, упрямо держит его в маленьких ладонях, брыкается, сопротивляясь. И только сейчас начинает корить себя за глупость, что в очередной раз поддался своим порывам. Кажется именно сегодня ему выйдет это боком. И уже не пугает, что Заря сделала его жизнь сложнее, подарив двух озарённых. Разве это беда? Бедой станет, коли он тут сдохнет, оставив их по себе страдать. Хëнджин точно будет. И Чимин... Чимин виной себя сожрёт, что допустил такое, он и так многим пожертв...       Феликс не успевает додумать горькую мысль, как его вздёргивает что-то на поверхность бешеного потока. Или кто-то...       Мощное горячее тело прижимает его со спины к себе, и он, ничего уже не соображая, вцепляется ледяными пальцами в предплечье, что так крепко его держит под грудью. Феликс судорожно хватает воздух, сразу начиная кашлять, выплёвывая из себя щедроты реки, и чувствует, что всё же сознание пытается уплыть, но он сопротивляется, взывая к нему упрямо.       Тёплый рокот почти согревает макушку, пока его оттаскивают к месту, где можно перевести дыхание.       — Давай-давай... Выплёвывай всё! Потом надышишься...       На ближайшем порожке, куда его выволакивают, можно даже разглядеть гладь камня, по которой торопливо бьётся Быстрица, плещет холодом, но шустрые лучи полуденного солнца уже вовсю тянутся, обласкивая своим теплом дрожащего омегу и всё ещё пышущего жаром за его спиной, не успевшего остыть в ледяных водах реки, альфу.       Феликс, слабо вывернувшись из хватки, перегибается через мощное бедро, и из него выходят остатки того, чем успел нахлебаться. Дыхание его тяжкое, но поглаживание по дрожащей спине успокаивает немного, и он, откинувшись снова на широкую грудь, подгибает коленки к своей. Его обнимают опять в попытке согреть и только потом спрашивают:       — Зачем в воду полез, м?       Омега чует накрывающий его стыд вперемешку с узнаванием. Пелена страха за собственную жизнь наконец развеивается, когда он понимает, кто сидит за его спиной. Дёргается, но ожидаемо капкан жилистых рук сжимается лишь крепче. Он подтягивает колени ещё ближе к себе: смущение так сильно жжется, что греет даже заледеневшую задницу, которую всё также полощет холодной рекой.       — Пусти... — хрипит чуть слышно. Горло саднит, как и сердце, что, даже ещё не успокоившись, готово выпрыгнуть насовсем.       — Не бойся меня, Феликс... — рокот Тэхёна мурашит и без того дрожащего омегу. — Отпущу, только не торопись от меня бежать, ладно?       — Я... Не буду кривить душой, но, как только отпустишь, обернусь. Замёрз...       Тэхён видит, как пылают кончики ушей, и хмыкает. Замёрз... Не без этого, но вот только он собой чувствует, как маленькое в его объятиях тело согрелось уже почти, и румянец явно от смущения. Вчера омега на него тоже глядеть не стал, сразу отвернувшись, а теперь и вовсе становится понятно, насколько невинный разумом этот ирбис.       Он ослабляет руки, и Феликс тут же выскальзывает, вот только торопится шибко, отчего заносит его в сторону, и уже через мгновение вновь оказывается прижат к горячему телу альфы. С одной лишь разницей... Тэхён его к себе развернув в мгновение ока и подкинув повыше, усаживает на крепкий стан. Стоит, держит, не давая соскочить, и порыкивает.       — Не егози... Теперь не мёрзнешь? — янтарь больших красивых глаз полыхает в свете полуденном, замерев от восхищения. Как же прекрасен мальчишка на его руках! Синь возмущённо-смущённого взгляда пронзает насквозь, а веснушки, медовыми каплями усеявшие раскрасневшиеся щёки и нос, так и манят слизать каждую, чтобы убедиться, что сладкие на вкус, как и на вид. Тэхён смаргивает наваждение, что посмело вытеснить всё, что кружит ему голову последнее время. Разве возможно такое? Ни к чему это…       Феликс тоже застывает, разглядывая альфу. То ли от рыка, клокочущего из нутра, что он всем собой чует ярко, то ли от непрошеного любования лицом, которое на расстоянии меньше его ладошки взирает на него снизу вверх. Он прикрывает свои глаза, вздыхая от осознания, что озаренный его все же красив несусветно.       — Отпусти меня, Тэхён. Не смущай пуще надобного... — голос дрожит, как и сам. Мурашки колкие от холки разбегаются, спускаясь вниз до самого подхвостья, за которое его так крепко держат сильные широкие ладони.       Его спускают с себя нарочито медленно, так, что поджимается всё, что меж его ладных бёдер имеется. Едва Тэхён ладони расцепляет, как заместо омеги к его ногам стекает уже ирбис. Шипит на него и, хлестнув длиннющим мокрым хвостом, в пару прыжков перебирается на берег. Убегает...       Вот только серебристого зверя догоняет рычание, и огромная чёрная тень ягуара срывается на инстинктах следом с теми же намерениями.       

***

             Чимин занимает себя травами: перебирает подсохшие пучки, крошит их, раскладывая по тряпичным мешочкам. Благо для этого зрячести не нужно, достаточно хорошего нюха, чем он и пользуется. Правда, чихает от пресыщения острыми и пряными ароматами, но тут уж не поделать ничего. Даже то, что расположился он во дворе у денника, спасает мало. Ну ничего, ему совсем чуть осталось... А там и окунуться в кадку можно, смывая с себя излишки.       Зато когда не чихает, мурлычет напев тихонько под раскрасневшийся нос, стараясь унять волнение за младшего. Чимин очень хочет верить, что тот действительно обойдётся без оказий, но душа всё равно не на месте. Как бы то ни было — места здесь чужие, а бестолочь иногда сам своим инстинктам не хозяин. Еще и без пригляду... Может, Хëнджин заглянет?       Чимин гостя сразу не чует: нюх, раздразненный травами, таки подводит. А то, что внутри всё завертелось, так он от волнения за Феликса и значения тому особого не придал.       Лишь когда шаги на двор ступили, он вскидывается на звук, чихает опять звонко и тогда только понимает, что Чонгук пожаловал.       — Здрав будь, снежа... Неужто простыл? — альфа последнее договаривает уже совсем рядом.       — Здравствуй, Чонгук. Не простыл... Травки это. Умоюсь, и пройдёт всё, — Чимин, завязывая последний мешочек, отходит от подсобного стола и неторопливо шагает к кадке.       Наплескавшись, тянется к столбцу, на котором привычно висит холстина, но его ладонь перехватывает другая. Чонгук, не спрашивая, утирает замершего омегу. Старается не торопиться, нежничает, промакивая красоту северную, а у самого внутри уркает от ожидания, что нафырчит на него сейчас снежа и этой же холстиной отхватит он по самое не балуйся. Предвкушает...       Вот только Чимин ему не мешает. Его лицо, которое по наитию приподнято вверх, хорошо освещает весеннее солнышко, и на нём расцветает мягкая улыбка. Потому как слепые доселе глаза позволяют убедиться, насколько высок и плечист альфа перед ним. Лишь только слабой тенью видится пока, но и это радует до дрожи...       Не переставая улыбаться, омега журчит тихо:       — Когда ж ты в няньки наиграешься, вожак?       Чонгук глаз отвести не может от сияния на пухлых губах, так и не глядя вешает холстину на место, и, завороженный словно, тянет к себе омегу.       А когда его мощного стана касается тонкий да звонкий, вот тогда и прилетает ему наконец-то за своеволие. Чимин ладонью хлещет несколько раз по широкой грудине, но сам при этом не вырывается, зато шипит возмущённо.       — Осмелел в край?!       Вместо ответа ему под ухо альфа разве что весь не ныряет, дышит шумно и рыкает.       — Да... Осмелел. А ты когда себя отпустишь, м?       — Чонгук, не надо. Не до этого сейчас... — Чимин его отталкивает, но нехотя. Его самого дурманит от жара и запаха альфы, а уж как тот его к себе прижимает, и говорить нечего: он, кажется, весь может поместиться в этих сильных руках. Но он стряхивает мысли неуместные и всё же отходит назад на шаг крошечный и, взяв себя в руки, заводит серьёзный разговор:       — Какие вести принесли вчера твои побратимы, вожак? К чему мне младшего готовить?       Чонгук к руке омежьей тянется, всё никак угомонить нужду в касаниях не может и, наглаживая ту, отвечает:       — Жив Минхёк. Ранен, но жив. Сказано, что на поправку идёт медленно, но верно. Через пару седмиц в силу войдёт.       Чимин пальцами шкрябает по мозолистой ладони от встрепенувшегося волнения и тараторит:       — А прайд? Много ли погибло? И как там всё? Омеги с котятами вернулись с хребтов? Каджун жив?       Его утягивают снова, и, прижав к себе, Чонгук шикает ласково:       — Ш-ш-ш... Тихо, снежа. Побратимы с ног валились, так что подробности к вечеру будут. В общем доме всех причастных собрать хочу, чтоб не переливать россказни из уст в уста. Главное, что жив отта ваш... И прайд не сгинул совсем. Омеги точно вернулись, а остальное позднее всё вызнаем, ладно?       Чимин ответить хочет про этот его «ваш» и отпрянуть уж готовится, как слышит мявканье Феликса, что зверем через тын перепрыгивает и уносится в избу, едва не сшибая дверь, которую старший приоткрытой для себя оставил. А следом порыкивает кто-то, приземляясь там же, где только что ирбис был. А затем ещё один рык слышится...       — Озарённые хороводы водить начали, небось? — хмурится Чимин, вывернувшись из чонгуковых рук.       Чонгук, уперевшись ладонями в бёдра, смотрит нечитаемым взглядом на рычащих друг на друга Тэхёна и Хëнджина.       — Они самые... — роняет в ответ вожак, а затем двор оглушает его раскатистый рык, после чего ягуары притихают, усаживаясь смирно, как и полагается, когда главный в прайде альфа требует.