Директор по совместительству

Утро началось с того, что в мою черепную коробку кто-то методично, с садистским наслаждением и пугающей регулярностью вбивал ржавые железнодорожные костыли. Я открыл глаза и уставился в незнакомый, расплывчатый, вращающийся потолок. Во рту было так сухо и мерзко, словно там разбил лагерь караван бедуинов, предварительно перейдя пустыню Гоби, а стойкий, едкий привкус полыни и сладковатого аниса недвусмысленно намекал на то, что вчерашний вечер вышел далеко, катастрофически далеко за рамки моей привычной, выверенной годами диеты из черного кофе без сахара. Я попытался сесть. Суставы скрипнули, как несмазанные дверные петли в заброшенном замке, а спина между лопатками отозвалась глухой, тянущей болью. Я находился на жестком кожаном диване в гостиной своего собственного дома на территории кампуса. На мне все еще были брюки и рубашка от того самого траурно-черного, итальянского костюма-тройки, в котором меня вчера публично, с особым цинизмом лишили должности абсолютного монарха Кристальной Академии. Галстук куда-то бесследно исчез, расстегнутый ворот душил, а дорогой пиджак валялся на полу неаккуратной, помятой кучей, что само по себе уже было для моего внутреннего перфекциониста поводом для микроинсульта. Воспоминания возвращались неохотно, урывками, загружаясь в мозг словно битые, поврежденные вирусом файлы с рассыпающегося жесткого диска. Заседание объединенного попечительского совета. Холодные глаза Харрингтона. Мой отчаянный, балансирующий на грани фола блеф. Унизительное понижение до заместителя директора по административной части. Мягкотелая, непригодная к кризисному управлению Каденс, радостно усаживающаяся в мое, еще не остывшее кресло. Потом был бар. Темное, прокуренное заведение на самой окраине этого картонного города. Запах старого, протертого дерева и сигарного дыма. И женщина со светящимися, токсично-зелеными глазами хищника. Бывшая королева новостей, лишенная своей империи из-за жалобы двух "крылатых" святош. Кризалис. Я с силой потер пульсирующие виски длинными серыми пальцами и, опираясь о подлокотник, тяжело, по-стариковски поднялся с дивана. В голове пульсировала только одна здравая мысль: нужно было немедленно принять ледяной душ, выпить галлон чистой воды с аспирином и надеть свежий, выглаженный до состояния брони костюм. Через час с небольшим мне нужно быть в административном корпусе и виртуозно, без единой запинки играть роль покорного, сломленного заместителя на официальном закрытии Игр Дружбы. Я поплелся через длинный, погруженный в утренний полумрак коридор в свою спальню, на ходу непослушными пальцами расстегивая оставшиеся пуговицы безвозвратно помятой рубашки. Толкнул тяжелую дверь из массива дуба. Мой внутренний педант, который только-только начал приходить в себя после алкогольной комы, тут же взвыл от первобытного ужаса и забился в глухой истерике, требуя немедленно вызвать клининг. Моя кровать. Моя идеально, по строжайшим стандартам заправленная кровать формата "кинг-сайз", на которой ни одна складка не смела нарушать геометрию пространства, была варварски, бесцеремонно смята. Дорогое покрывало валялось на полу, скомканное, как грязная тряпка. А прямо посередине матраса, раскинув руки и длинные ноги в расслабленной позе морской звезды, безмятежно, тихо посапывая, спала Кризалис. Она была полностью в одежде, что хоть немного успокаивало. Ее элегантный, хищного кроя темно-зеленый пиджак валялся на спинке моего стула, грозя сползти на пол. А вот черная шелковая блузка была наполовину расстегнута — пуговицы были небрежно, с явным раздражением вырваны из петель для большего комфорта дыхания во сне, обнажая дорогое кружево темного белья и абсолютно черную, словно высеченную из отполированного обсидиана, кожу. Ее густые, темные волосы с неестественно-изумрудными, переливающимися даже в полумраке прядями разметались по моим белоснежным, хрустящим подушкам, создавая кричащий цветовой контраст. Я замер в дверях, оперевшись плечом о косяк, скрестив руки на груди и пытаясь свести эту сюрреалистичную картину с суровой, бюрократической реальностью моего утра. Память, словно издеваясь, наконец-то сжалилась надо мной и выдала недостающий, самый позорный фрагмент вчерашнего вечера в баре. Мы пили. Точнее, глушила алкоголь в основном она, компенсируя горечь поражения химией. Абсент лился рекой. Кризалис жаловалась на Селестию и Луну — «этих двух высокоморальных, тепличных святош, которые наивно решили, что могут учить меня, архитектора общественного мнения, какой-то там журналистской этике!». Она разошлась не на шутку, жестикулировала так активно, что едва не сносила бокалы соседей по стойке, размахивала своим абсентом и в какой-то момент, окончательно потеряв берега, попыталась насильно влить свой напиток мне в рот, громко смеясь над моим абсолютно каменным, непоколебимым лицом. А потом... потом ее демоническая батарейка просто села. Щелчок — и система отключилась. Ее зеленые кошачьи глаза закатились, и она с грацией подпиленного дерева рухнула лицом прямо на липкую барную стойку, отправившись в глубокий, беспробудный алкогольный нокаут. Я не знал ее адреса. Да и спрашивать у бармена, где живет бывшая глава медиа-холдинга, было бы верхом непрофессионализма. Оставлять женщину, пусть и хищную, в бессознательном состоянии в дешевом, прокуренном баре на окраине города было чревато ее появлением в утренних криминальных сводках. Мой дурацкий, вбитый еще в прошлой жизни инстинкт гиперответственности за всё и вся заставил меня, тихо матерясь сквозь зубы, вызвать такси, взвалить ее обмякшее тело на заднее сиденье и притащить в свой собственный дом. Я бросил ее на свою кровать, даже не пытаясь снять с нее туфли-лодочки, чтобы не нарушать личные границы, а сам, чувствуя себя самым несчастным человеком в мультивселенной, пошел спать на жесткий диван в гостиной. Пока я с мрачным лицом анализировал этот логистический кошмар и прикидывал стоимость химчистки матраса, женщина на кровати протяжно, с хрипом застонала. Кризалис медленно повернула голову, болезненно поморщилась от луча утреннего света, бьющего сквозь щель в тяжелых шторах, и с огромным трудом разлепила один токсично-зеленый глаз. Она мутным, расфокусированным взглядом окинула строгий, лишенный любых украшений интерьер моей спальни, затем сфокусировалась на мне. Я стоял в дверях: высоченный, серокожий, мрачный как грозовая туча, с красными от недосыпа глазами и в расстегнутой до пупа, измятой рубашке. Зрелище, прямо скажем, не для слабонервных. — Боже милостивый... — хрипло, сорванным голосом простонала она. Кризалис приподнялась на локтях, ее волосы упали на лицо, и она инстинктивно, судорожным движением запахнула полы своей расстегнутой шелковой блузки. — Скажите мне... умоляю, скажите мне, что я не совершила вчера главную, самую унизительную ошибку своей жизни и не переспала с унылым бюрократом из-за банального чувства экзистенциальной тоски и избытка полыни в организме. Я сухо, безрадостно хмыкнул, отлепляясь от косяка. Прошел в комнату, направляясь к своему огромному гардеробному шкафу. — Спешу вас глубоко разочаровать, мисс Кризалис. Или, возможно, успокоить — это зависит от степени вашей утренней деградации. Вы эффектно вырубились лицом прямо в барную стойку ровно через три секунды после того, как в десятый, юбилейный раз назвали многоуважаемую Селестию "лицемерной, пернатой курицей с комплексом мессии". Я, знаете ли, предпочитаю исключительно осознанные, обоюдовыгодные инвестиции, а вы находились в состоянии комы, близкой к клинической смерти. Так что моя безупречная честь и ваши обсидиановые достоинства остались нетронутыми. Она с кряхтением села на краю кровати, свесив длинные ноги и интенсивно потирая лоб двумя руками. На ее темных, выразительных губах, несмотря на очевидное, раскалывающее череп похмелье, тут же заиграла хитрая, привычно-кокетливая улыбка хищницы, почувствовавшей, что опасность миновала. Память у нее, судя по всему, работала так же урывками, как и у меня, но природная харизма и инстинкт манипулятора включились мгновенно, перекрывая физическую боль. — Какая... невыносимая жалость, — промурлыкала она, смерив меня долгим, оценивающим, откровенно игривым взглядом с ног до головы. — А я-то, наивная душа, надеялась, что под этой вашей непробиваемой броней из скучных уставов, регламентов и ГОСТов скрывается дикий, необузданный зверь. Вы притащили одинокую, пьяную женщину в свою холостяцкую берлогу, положили на свою шелковую кровать и даже не попытались воспользоваться моей абсолютной беспомощностью? Сомбра, вы безнадежно, неизлечимо испорчены своими же правилами. Вы не Злодей, вы — просто святой с красными глазами. Я остановился у шкафа, открыл створку и достал свежую, хрустящую белоснежную рубашку. — Мои правила, мисс Кризалис, уберегли нас обоих от утренней неловкости, мук совести и возможных взаимных судебных исков о домогательствах, — ровно, не оборачиваясь, ответил я. Затем, позволив себе легкую, холодную усмешку, я решил парировать в ее же язвительной манере, слегка подражая ее интонациям: — А вы, моя дорогая, безнадежно переоцениваете свою алкогольную выносливость. Знаете, я всегда искренне полагал, что безжалостные королевы медиа пьют кровь своих конкурентов на завтрак, закусывая рейтингами, а не падают в глубокий, неэстетичный нокаут от трех жалких порций абсента. Вы, оказывается, студентка на первой вечеринке, а не акула бизнеса. Она звонко, совершенно искренне рассмеялась, откинув голову назад, явно оценив мою неуклюжую, но жесткую попытку поддержать ее циничный тон. Ее смех был приятным, лишенным той вчерашней надломленности. Я бросил быстрый взгляд на настенные часы. 7:20. Время неумолимо поджимало. Каждая минута промедления грозила мне опозданием, а опоздание для меня было сродни физической пытке. Поняв, что церемониться, строить из себя английского лорда и просить ее выйти некогда, я просто стянул с себя мятую, пахнущую баром рубашку, брезгливо бросил ее в плетеную корзину для белья и подошел к большому зеркалу, чтобы снять брюки. В конце концов, это моя спальня. Моя территория. Мои правила. Кризалис, увидев мои манипуляции с ремнем, громко, театрально ахнула, прижав руки к щекам. — Мистер Сомбра! Боже правый, какие манеры! Прямо при беззащитной даме! Куда катится этот мир! — она комично, с нарочитым, наигранным возмущением прикрыла лицо своими черными ладонями. Но я, поправляя воротник новой рубашки, прекрасно видел в отражении зеркала, как она широко, абсолютно бесстыдно расставила свои длинные тонкие пальцы, с явным, нескрываемым удовольствием и профессиональным интересом подглядывая за тем, как я быстро переодеваюсь в свежие брюки. — Ого... — тихо, с искренним уважением протянула она, разглядывая мою широкую спину и плечи, пока я застегивал пуговицы. — А я-то, признаться, думала, что вы состоите исключительно из пыльных бумаг, скрепок и инструкций по пожарной безопасности. Какая потрясающая, анатомически убедительная мускулатура для занудного кабинетного червя. Признавайтесь, Заместитель, вы, случайно, не отжимаетесь по ночам от пола с тяжелым железным сейфом на спине, полным личных дел? — Регулярные, высокоинтенсивные физические нагрузки — это необходимое, базовое условие для поддержания работоспособности нервной системы и мозга в условиях постоянного, изматывающего стресса, который генерируют такие люди, как вы и Селестия, — буркнул я, быстро натягивая идеально отутюженные темно-синие брюки и застегивая ремень. — И прекратите подглядывать сквозь пальцы. Вы выглядите глупо и непрофессионально. — Я не подглядываю, я провожу глубокий аудит и первичную оценку физических активов моего потенциального стратегического союзника, — она ничуть не смутилась, убрав руки от лица и вальяжно скрестив их на груди, подчеркивая вырез блузки. — Вчера мы, кажется, предварительно договорились объединить наши усилия против этой приторной системы. Моя невероятная хитрость и ваш железный административный ресурс. Я накинул рубашку и начал быстро, привычными, отточенными движениями застегивать пуговицы снизу вверх. — Вчера ночью, мы оба находились в состоянии тяжелого алкогольного опьянения и глубокого эмоционального шока после краха наших карьер, — прагматично заметил я. — Но, допустим, устный договор всё еще в силе. Только есть одна крошечная, но критическая логистическая проблема, мисс Кризалис. Я — легитимный Заместитель директора. У меня есть полный, законный доступ к базам данных, расписаниям, бюджетам и ключам от всех дверей. А у вас что есть? Вы — безработная, скандально известная медиа-персона, которую с позором вышвырнули с телевидения по статье об этике. Как именно вы собираетесь проникать в мою академическую систему без официального статуса и бейджа? Я, при всем желании, не могу просто так водить вас по кампусу за ручку, как приглашенную звезду. Охрана вышвырнет вас за забор через десять минут. Я подошел к зеркалу, взял темно-синий галстук и начал завязывать строгий, безупречный узел "полувиндзор". Кризалис, мягко, почти бесшумно ступая босыми ногами по плотному ковру, подошла ко мне со спины. От нее всё еще слабо пахло вчерашним абсентом, но теперь к нему примешался тонкий, дорогой, терпкий аромат ее личных духов. — А кто вам сказал, мой педантичный друг, что у меня нет официального статуса? — промурлыкала она мне на ухо, глядя на мое хмурое отражение в зеркале с хитрым прищуром. Я вопросительно приподнял бровь, не прекращая затягивать узел галстука. Кризалис лукаво улыбнулась. Она свела руки за спину, порылась в карманах своего помятого пиджака, висящего на стуле, и извлекла оттуда плотный, слегка помятый конверт с официальным, золотым тисненым гербом объединенного попечительского совета школ. Она грациозно вскрыла конверт длинным черным ногтем, вытащила сложенный вдвое документ, быстро пробежалась взглядом по содержимому и многозначительно, откровенно театрально поиграла бровями, глядя на меня через зеркало. — «Кандидат на должность Декана Кристальной Академии по воспитательной работе», — прочитала она вслух лишь заголовок, смакуя каждое слово. — Вчера, как мы помним, вас сместили, а Каденс усадили в кресло директора. А это значит, что ее старое, тепленькое кресло декана внезапно оказалось абсолютно вакантным. Я мгновенно оценил изящество хода. Я протянул серую руку, ожидая, что она передаст документ мне для немедленного ознакомления и подписи, как того требовала банальная логика и субординация нашего зарождающегося союза. Я уже приготовился достать свою красную перьевую ручку, чтобы завизировать ее назначение, пользуясь правом подписи заместителя в период "высокой занятости" директора Каденс. Это был бы идеальный, бюрократически безупречный троянский конь в мою собственную академию. Но Кризалис лишь хитро, по-лисьи ухмыльнулась. Она проворным, дразнящим движением спрятала конверт с документом за спину, уклоняясь от моей руки. — А вот это, мой дорогой Заместитель, пока останется маленьким, интригующим сюрпризом, — промурлыкала она, с явным, садистским наслаждением наблюдая за моим искренним, нахмуренным недоумением. — Считайте это моим первым, абсолютно самостоятельным вкладом в нашу будущую плодотворную работу. И, конечно же, моей скромной благодарностью за вашу ночную... беспрецедентную джентльменскую доброту к пьяной женщине. Я тяжело, смерив ее долгим, сканирующим взглядом, выдохнул сквозь зубы. Мой внутренний контролер взбунтовался против неизвестности, но настаивать и отбирать бумагу силой я не стал. У меня катастрофически не было времени на эти утренние игры в кошки-мышки. — Как скажете, — сухо, застегивая пиджак, бросил я. — Интриги, недомолвки и дешевый символизм — это исключительно ваш профиль, мисс Кризалис. А теперь мне действительно пора на работу. У меня сегодня по расписанию укрощение хаоса и улыбки спонсорам. Если ваш "сюрприз" нарушит мою логистику, я лично аннулирую ваш пропуск. Я не стал дожидаться ее ответа, подхватил с тумбочки портфель и быстрым, чеканным шагом покинул дом. Вчера, пока я глушил абсент в темном баре и заключал союзы с бывшими медиа-магнатами, финал Игр Дружбы официально, со всей помпой завершился. Выйдя на залитую ярким утренним солнцем улицу, я ожидал увидеть привычный, радующий глаз академический порядок, вымытые дорожки и подстриженные газоны. Но территория моей гордости, Кристальной Академии, выглядела так, словно здесь ночью взорвалась нелегальная фабрика по производству хлопушек и дешевых декораций. Повсюду, на идеально ровном асфальте, на стриженых кустах самшита, на парапетах лестниц валялись кучи разноцветного, режущего глаз конфетти, длинные куски рваного серпантина, брошенные пластиковые бумажные стаканчики, обертки от фастфуда и какие-то дурацкие, помятые флажки с символикой Кантерлот Хай. Никто даже не удосужился это убрать. Кампус напоминал последствия дешевой студенческой вечеринки в муниципальном колледже. Я подошел к одинокому рабочему в комбинезоне, который вяло, без всякого энтузиазма мел дорожку возле фонтана, размазывая мокрое конфетти по плитке. Мой голос лязгнул металлом, заставив его подпрыгнуть на месте: — Доброе утро. Что это за несанкционированная, антисанитарная свалка мусора на территории элитного учебного заведения? Почему клининговая служба не выведена в полном составе к семи утра согласно регламенту? — Т-так это... кантерлотские вчера тут праздновали, Заместитель Сомбра, сэр, — замялся рабочий, испуганно опираясь на древко метлы и не решаясь смотреть мне в глаза. — Гуляли на всю катушку. Я нахмурился, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость. — Праздновали? Кристальная Академия выиграла кубок Игр Дружбы. Мы победили по сумме очков во всех академических дисциплинах. С какой стати побежденная школа устроила здесь погром под видом праздника? Рабочий нервно сглотнул, переминаясь с ноги на ногу. — Ну так... они радовались так, будто кубок-то их. Кричали на весь стадион, в мегафоны... кричали, что хоть они и проиграли в самих играх, зато... зато они освободили академцев от вашей тирании, сэр. Говорили, что это главная победа. Гуляли, братались с нашими до самой полуночи. А новая директриса Каденс... она разрешила не убирать до утра, сказала, пусть дети отдохнут. Я молча переварил эту горькую, унизительную иронию, глядя на прилипшую к моему идеальному ботинку розовую бумажку. Моя система сработала безупречно. Мои студенты, как я их и вымуштровал, забрали кубок, доказав свое интеллектуальное и физическое превосходство. Я дал инвесторам результат. Но свою собственную должность, власть и уважение толпы я потерял. Они праздновали не спорт. Они праздновали свержение диктатора. Они думали, что, избавившись от меня, они обрели свободу. Глупцы. Они просто сменили хирургический скальпель на тупой кухонный нож, который приведет к гангрене дисциплины. Сжав челюсти так, что скрипнули зубы, я стряхнул конфетти с ботинка и быстрым, агрессивным шагом направился прямо к главному административному зданию, к своему бывшему кабинету. Дверь в приемную была не заперта. Я решительно толкнул массивную створку и вошел внутрь... и едва не скривился от физического, тошнотворного отвращения. Всего за одну короткую ночь мой строгий, спартанский, геометрически идеальный кабинет, отделанный темным дубом и черной кожей, превратился в кошмарный филиал девичьей спальни из низкосортного ситкома. Везде, куда падал взгляд, преобладали пастельные, блевотно-розовые и нежно-голубые тона. На моем строгом кожаном диване для важных переговоров валялись какие-то пушистые, бесформенные мягкие подушки с рюшами. На стенах, вместо графиков успеваемости, появились мотивационные плакаты. А на моем огромном, идеально чистом рабочем столе и широких подоконниках громоздились горы картонных коробок из-под конфет, кричащие букеты цветов в дешевых вазах и десятки цветастых открыток с блестками и надписями: «Спасибо, Каденс!», «Лучшей, доброй директрисе от Кантерлот Хай!». Кабинет был пуст... Я брезгливо, с искренним содроганием фыркнул, глядя на этот ванильный кошмар, понимая, что здесь больше невозможно нормально работать. Я резко развернулся, собираясь выйти и найти себе нормальное рабочее место в подвале или в архиве. Бам. Я на полном, резком ходу, с глухим, болезненным стуком столкнулся лбами с кем-то, кто в этот самый момент стремительно, не глядя перед собой, влетал в кабинет с огромной, неустойчивой охапкой разноцветных картонных папок. Папки с громким шелестом разлетелись по всему паркету, усеяв его сотнями бумаг. Новоиспеченная Директриса Каденс громко охнула, выронила остатки документов и обеими руками схватилась за ушибленный лоб, едва не потеряв равновесие. — Ой! Простите! Искренне, глубоко прошу прощения, мистер Сомбра! Я такая неловкая, совсем не смотрела, куда бегу... — защебетала она, суетливо, как первокурсница, приседая на корточки и пытаясь в панике собрать разбросанные бумаги, ползая у моих ног. Я стоял неподвижно, возвышаясь над ней. — Отставить извинения, Директор Каденс, — сухо, как отрезал скальпелем, перебил я ее извинения, медленно, с достоинством потирая собственный саднивший лоб графитово-серой рукой. — Это моя логистическая ошибка. До официального начала рабочего дня директора, согласно штатному расписанию, остается еще целых двенадцать минут. Мое присутствие в вашем кабинете в данный момент было не пунктуальным и нарушающим ваш личный график. Я посмотрел на нее сверху вниз. Мой голос был лишен любых эмоций, но в нем сквозило ледяное превосходство профессионала над дилетантом. Она замерла на корточках с полупустой папкой в руках, подняла голову и посмотрела на меня с явной опаской, ожидая вспышки гнева. — Оставьте бумаги, вы их только сильнее помнете. У меня к вам срочный, не терпящий отлагательств рабочий вопрос. Мой голос перешел в привычный, холодный административный регистр, от которого у нее по привычке дрогнули плечи. — В какое именно время, согласно вашему новому расписанию, я могу забрать шестерых студенток Кантерлот Хай — Сансет Шиммер и ее так называемую команду — на утвержденные вчера попечительским советом исправительные работы по очистке паркета? И обсуждали ли вы уже график их ежедневной отработки с Директором Селестией? Каденс медленно, неуверенно выпрямилась, отряхивая юбку. На ее миловидном лице мелькнуло явное, плохо скрываемое неудовольствие от того, что я порчу ей праздничное утро такими грязными, неприятными вопросами. Она отвела взгляд и попыталась неуклюже обойти мой вопрос. — А почему... почему вообще именно вы должны лично следить за отработкой этой шестерки, мистер Сомбра? — спросила она, нервно теребя край пиджака. — Разве у нас нет штатной службы безопасности или завхоза для контроля за уборкой? Девочки и так напуганы вчерашним... инцидентом. Я позволил себе ту самую, фирменную, слегка пугающую холодную улыбку, проявившуюся лишь крошечным изгибом уголков губ. Улыбку акулы, увидевшей каплю крови. — Потому что я, Директор Каденс, с сегодняшнего утра официально являюсь Заместителем директора по административной части, — чеканя каждое слово, произнес я. — Организация исправительных работ, контроль за качеством уборки и возмещение материального ущерба на территории нашего кампуса — это теперь мой прописанный в контракте профиль. Это моя работа. И я настоятельно подчеркиваю ваше внимание на том факте, что вы только что намеренно, весьма непрофессионально, сошли с задаваемой темы. Повторяю вопрос: вы обсуждали график отработок с Селестией? Каденс окончательно отвела взгляд в сторону своих дурацких пастельных подушек на диване, ее плечи поникли. — Нет. Не обсуждала, — тихо, виновато ответила она. — Я... я думала, что мы сможем это как-то замять. Тихо спустить на тормозах, раз уж Игры закончились и все помирились. Зачем раздувать конфликт дальше? Девочки же просто хотели как лучше... Я закрыл глаза. Глубоко, очень шумно втянул воздух через нос, мысленно считая до трех, чтобы подавить жгучее, непреодолимое желание прямо сейчас сказать ей в лицо, что она абсолютно, катастрофически профнепригодна для управления даже киоском с лимонадом, не то что элитной академией. — Официальные постановления попечительского совета о возмещении ущерба не "заминаются" по доброте душевной, Каденс, — я открыл глаза и посмотрел на нее тяжелым, немигающим взглядом, пригвоздив ее к месту. — Это финансовый документ, а не пожелание в открытке. В таком случае, Директор, раз уж вы не смогли решить этот вопрос на своем уровне руководства... я официально, под протокол, прошу у вас разрешения отбыть прямо сейчас, на служебном автомобиле, в Кантерлот Хай. Я переговорю с Директором Селестией по этому вопросу лично и утвержу графики уборки. Каденс судорожно, торопливо закивала головой, явно и нескрываемо радуясь малейшей возможности переложить этот грязный, неприятный, конфликтный вопрос на мои широкие плечи и умыть руки. — Да, конечно, мистер Сомбра! Поезжайте. Сделайте всё, как считаете нужным, только... постарайтесь быть не слишком суровым с Селестией. Она и так переживает. Я не удостоил этот жалкий лепет ответом. Я просто развернулся, хрустнув конфетти под подошвой, и вышел из розового кошмара, который когда-то был моим кабинетом. Через пятнадцать минут я уже сидел на заднем сиденье черного служебного седана Кристальной Академии. Водитель, хмурый парень из службы безопасности, молча вез меня по утренним улицам в сторону Кантерлот Хай. Я смотрел в тонированное окно на проносящиеся мимо здания, и мой мозг методично, как компьютер, прокручивал варианты грядущего разговора. Я был лишен абсолютной власти. Я больше не мог просто приказывать Селестии. Я был всего лишь заместителем. Но в моем портфеле лежал распечатанный устав, постановление совета и смета за испорченные предметы. И я собирался использовать их как оружие массового поражения. Машина плавно затормозила перед коваными воротами Кантерлот Хай. Я вышел из автомобиля. В отличие от строгой, неоклассической архитектуры моей академии, Кантерлот Хай представлял собой нагромождение корпусов разного стиля, выкрашенных в теплые, но слишком пестрые тона. Перед главным входом стояла та самая статуя лошади, чудом уцелевшая после прошлых магических инцидентов. На территории царила привычная, раздражающая меня анархия. Студенты сидели на ступеньках, бренчали на гитарах, смеялись, кто-то перекидывался фрисби прямо на газоне, вытаптывая траву. Никто не носил форму. Буйство красок, причесок и эмоций било по глазам. Я шел сквозь эту толпу мерным, тяжелым шагом. Мой черный костюм и графитово-серая кожа выделялись здесь, как чернильное пятно на белом холсте. Заметив меня, студенты Кантерлот Хай замолкали. Улыбки сползали с их лиц. Они перешептывались, провожая меня испуганными, настороженными взглядами. Они узнали во мне того самого монстра с видео. Я беспрепятственно прошел в административное крыло. Секретарши здесь не было на месте. Дверь в кабинет Селестии была приоткрыта, оттуда доносился приглушенный разговор. Я не стал стучать. Я толкнул дверь рукой и шагнул внутрь. Кабинет Селестии не изменился. Всё те же горшки с папоротниками, всё тот же хаос из бумаг и кружек на столе. Селестия стояла у окна, поливая какой-то вьющийся цветок из лейки. За столом сидела вице-директор Луна, просматривая какие-то графики. Обе женщины резко обернулись на звук открывшейся двери. Увидев меня, Селестия вздрогнула, чуть не выронив лейку, и несколько капель воды пролились на подоконник. На ее лице отразилась сложная смесь крайнего удивления, тревоги и затаенного триумфа. — Мистер Сомбра? — Селестия поставила лейку на стол, выпрямляясь. Она намеренно сделала акцент на слове «мистер», подчеркивая, что я больше не Директор. — Что вы здесь делаете? Разве вы не должны сейчас... помогать Каденс разбирать документацию? — Доброе утро, Директор Селестия. Вице-директор Луна, — я проигнорировал ее шпильку, проходя в центр кабинета и останавливаясь напротив ее стола. Мой голос был идеально ровным, лишенным эмоций. — Мои прямые обязанности как Заместителя директора по административной части включают в себя контроль за возмещением материального ущерба, нанесенного кампусу Кристальной Академии. Я достал из портфеля папку, извлек оттуда официальный бланк и положил его на стол перед ней, разгладив складки длинными серыми пальцами. — Я прибыл, чтобы утвердить график исправительных работ для шести ваших студенток, согласно постановлению попечительского совета. Они должны отработать двести сорок часов. Я составил расписание. Селестия нахмурилась, переглянувшись с Луной. Она явно не ожидала, что я приду лично, да еще и с такими требованиями. — Мистер Сомбра, давайте будем благоразумны, — она сложила руки на груди, пытаясь вернуть себе позицию снисходительного руководителя. — Игры закончились. Девочки осознали свою вину. Я уже провела с ними беседу. Заставлять их ездить в Кристальную Академию каждый день, чтобы мыть полы — это издевательство. Я планировала подать прошение в совет о замене исправительных работ на волонтерство в нашей школьной библиотеке. И Каденс, я уверена, меня бы в этом поддержала. Вы больше не директор, чтобы диктовать нам условия в ультимативной форме. Я медленно, очень медленно наклонился над ее столом, опираясь на него костяшками пальцев. Мои красные глаза сузились, превратившись в две горящие щели. Я смотрел на нее не как побежденный заместитель. Я смотрел на нее как аудитор, нашедший фатальную ошибку в налогах. — Вы ошибаетесь, Селестия. Глубоко и катастрофически, — мой голос понизился до ледяного шепота, от которого у Луны дрогнули плечи. — Вы думаете, что смена таблички на моей двери лишила меня клыков? Я — исполнительный механизм. Каденс делегировала мне эти полномочия, потому что она слишком слаба, чтобы спорить с вами. А я — нет. Я постучал пальцем по документу на столе. — В этом графике расписана каждая минута их отработки. Они будут мыть трибуны стадиона, чистить инвентарь и драить паркет в коридорах. Зубными щетками, если потребуется. Это не обсуждается. И если вы попытаетесь саботировать этот приказ, подавая свои жалкие прошения о смягчении... я лично инициирую финансовую проверку бюджета Кантерлот Хай за последние пять лет. Вы ведь понимаете, что при вашем уровне хаоса в документации я найду там столько нарушений, что попечительский совет уволит вас до конца месяца? Селестия побледнела. Она открыла рот, чтобы возразить, но не нашла слов. Она поняла, что я не блефую. Я больше не пытался запугать ее. Я душил ее законом и бюрократией. — Девочки должны быть у ворот Кристальной Академии сегодня ровно в 16:00, — я выпрямился, застегивая пуговицу пиджака, которую забыл застегнуть в суматохе, и холодно кивнул им обеим. — Опоздание даже на минуту будет караться дополнительным часом работы. Хорошего дня, действующий Директор. Я развернулся и вышел из кабинета, оставив их в оглушительной, подавленной тишине...