Директор по совместительству

Гниение — это увлекательный процесс, если наблюдать за ним через стекло герметичного бокса. Когда ты знаешь, что споры плесени не доберутся до твоих легких, ты можешь с чисто академическим, отстраненным интересом фиксировать, как разрушаются клеточные мембраны, как некогда крепкая структура превращается в склизкую, бесформенную биомассу, источающую сладковатый запах распада. Но наблюдать за этим процессом всё же лучше на сытый желудок и в относительной безопасности собственного дома. С тех пор как попечительский совет сбросил меня с вершины академического Олимпа в заместители директора, у меня появилось непредвиденное, почти пугающее количество свободного времени по утрам. И это время я был вынужден тратить на кулинарию. Это не было жестом джентльменской заботы о моей новоиспеченной сожительнице. Это был вопрос элементарного физического выживания и пожарной безопасности. Во время нашего совместного проживания Кризалис, решив поиграть в гостеприимность, попыталась приготовить яичницу с беконом. В результате сработала дымовая сигнализация, а на моей дорогой тефлоновой сковородке образовался кусок спрессованного, чистого антрацита, которым при желании можно было топить небольшой паровоз. С того памятного утра я категорически, под угрозой выселения, запретил ей приближаться к плите ближе, чем на два метра. Я стоял у кухонного острова, методично, с точностью до миллиметра нарезая овощи для идеального, сбалансированного омлета. Кризалис сидела напротив, закинув длинные ноги в шелковом халате на барный стул, и лениво потягивала кофе. Она наблюдала за моими выверенными движениями ножа с легкой, издевательской ухмылкой. — Знаете, Сомбра, — промурлыкала она, постукивая идеальным ногтем по фарфоровой чашке, — вам нужно быть осторожнее с ножом. Не забыли? У вас сегодня в 11:00 обязательный сеанс у психолога по управлению гневом. Вы же не хотите, чтобы доктор Флейман подумал, что вы сублимируете свою агрессию, расчленяя несчастные томаты? Мой нож на долю секунды замер над разделочной доской, прежде чем опуститься снова. Левый глаз привычно дернулся. Этот принудительный курс психологической реабилитации был самым унизительным пунктом моего наказания. — Я посещаю эти бессмысленные сеансы "исцеляющей терапии" исключительно потому, что это юридически закреплено в моем контракте, — произнес я с холодным оскалом, не отрываясь от готовки. — Я сижу на мягком кресле и час слушаю, как человек, чей IQ равен комнатной температуре, советует мне "дышать квадратом" и "искать гармонию". Я сгрузил овощи на разогретую сковороду. Масло зашипело. — И я терплю это унижение, мисс Кризалис, только потому, что вам по зарез нужен я в кресле Директора, с восстановленным правом подписи и чистым досье. Без моего законного статуса вы так и останетесь просто "доброй тетей", которая раздает конфеты в коридорах. Кризалис ничуть не смутилась. Наоборот, ее улыбка стала шире. — О, я безмерно рада, что вы так четко помните нашу главную стратегическую цель, партнер. Я закатил глаза, с силой взбивая яйца венчиком. — Трудно об этом забыть, когда вы напоминаете мне об этом трижды в день. Но, говоря об эффективности... вы слишком торопитесь. Я развернулся к ней, опираясь бедром о столешницу. — Вы постоянно подбиваете Каденс на необдуманные действия. Вы нашептываете ей в уши такие абсурдные идеи, что она одобряет их, даже не читая сметы. Вы заставляете ее наломать столько дров за столь короткий срок, что это начинает выглядеть подозрительно. Вчера она подписала приказ об отмене обязательных домашних заданий по пятницам ради "снижения уровня тревожности". Если вы будете гнать лошадей с такой скоростью, она слетит с должности раньше, чем я пройду свой курс у психолога. И тогда совет пришлет нам кризис-менеджера со стороны, а не вернет меня. Кризалис слегка наклонила голову, ее изумрудные глаза хищно блеснули. — Вы недооцениваете мою тонкость, Сомбра. Я не толкаю ее в спину. Я просто с любовью держу ее за руку, пока она радостно шагает прямо в пропасть. Но я услышала вас. Я сбавлю темп. Будем варить эту лягушку медленно. Кроме того неужели вы не помните что сказали мне той ночью? Я молча поставил перед ней тарелку с безупречным омлетом. Она вдохнула аромат и одобрительно кивнула. — Разве мы не сошлись на том чтобы не вспоминать ту ночь? — Все же не помните... Проронила она тихо, смотря на омлет. И тихо посмеявшись начала его есть. Наши отношения на территории дома странным образом выровнялись. Это не была дружба. Это было партнерство двух хищников в одной клетке, которые поняли, что вместо того, чтобы грызть друг другу глотки, эффективнее вместе кооперироваться против внешнего мира. Я быстро позавтракал, надел свой черный костюм и отправился на работу. Туда, где процесс гниения был в самом разгаре. Когда этот бокс — твое собственное детище, школа, которую ты годами выстраивал по кирпичику, заливая фундамент собственной кровью и потом, отстраненность становится невозможной. Гниение Кристальной Академии происходило прямо у меня на глазах, и каждая отвалившаяся чешуйка дисциплины, каждое нарушенное правило отдавались во мне физической, фантомной болью. Шла шестая неделя «Эпохи Розового Террора» Я сидел в своей каморке на первом этаже, откинувшись в скрипучем кресле, и смотрел на мигающий курсор на пустом экране монитора. Мой рабочий ритм изменился до неузнаваемости. Раньше я генерировал сотни приказов в день. Сейчас я перешел в энергосберегающий режим. Я стал наблюдателем. Поначалу это было невыносимо. Мои руки сами тянулись к клавиатуре, чтобы выписать штраф куратору сектора, когда я слышал в коридоре смех во время занятий. Мои челюсти сжимались до хруста, когда я видел студентов, идущих по газону, а не по асфальтированным дорожкам. Но я бил себя по рукам. Я понимаю зачем все это. Я должен был дать им расслабиться. Я должен был позволить этому кораблю набрать полные трюмы воды свободы, чтобы он начал тонуть. И он тонул. С пугающей, катастрофической скоростью. Каденс, в своем маниакальном, инфантильном стремлении стать "директором-другом", методично, пункт за пунктом, демонтировала мой ГОСТ. Сначала пал дресс-код. "Индивидуальность важнее униформы", — заявила она на общешкольном собрании. Уже на следующий день коридоры Кристальной Академии, некогда напоминавшие строгий парад будущей элиты, превратились в показ мод для малоимущих. Рваные джинсы, безразмерные толстовки с нелепыми надписями, крашеные в кислотные цвета одежды. Элита стала выглядеть как толпа завсегдатаев дешевого скейт-парка. Затем пала академическая субординация. Хризант Блум — эта гениальная, обсидиановая "леди" в костюме милой учительницы — запустила программу "Горизонтального общения". Преподаватели больше не были непререкаемыми авторитетами. Они стали "фасилитаторами учебного процесса". Студенты получили право оспаривать оценки, если те "наносили им психологическую травму". Я видел, как старый профессор физики, доктор Штерн, человек, который мог рассчитать траекторию полета баллистической ракеты в уме, стоял у доски и с потерянным, униженным видом извинялся перед учеником за то, что поставил ему "неуд" за нерешенное уравнение. Ученик, развалившись на стуле, жевал жвачку и высокомерно вещал о том, что "формулы ограничивают его творческий потенциал". А Хризант Блум, стоя рядом, сочувственно кивала студенту и гладила его по плечу. Я смотрел на это через приоткрытую дверь кабинета, и мне хотелось выть. Мой идеальный, безупречно работающий механизм, фабрика по производству гениев, превращалась в инкубатор для избалованных, нарциссичных и абсолютно бесполезных для реального мира нытиков. Графики успеваемости, которые я тайно мониторил через свои административные доступы, уже поползли вниз. Сначала это были доли процента. Но кривая падения становилась всё круче. Студенты перестали бояться отчислений. Зачем зубрить интегралы ночью, если можно прийти к Декану Блум, поплакать ей в жилетку о стрессе, и она заставит преподавателя дать тебе пересдачу с облегченными вопросами? Но самым страшным было то, как изменилось отношение ко мне. Раньше моя тень в конце коридора заставляла студентов вжиматься в стены. Теперь я стал для них просто декорацией. Пережитком темного прошлого. Местным городским сумасшедшим, которого лишили власти, но из жалости оставили перекладывать бумажки в подсобке. На прошлой неделе я сделал замечание группе старшекурсников, которые громко слушали музыку прямо перед кабинетом химии. — Убавьте громкость. Вы нарушаете санитарные нормы уровня шума, — произнес я своим фирменным, ледяным тоном. Они не испугались. Один из них, парень с пирсингом в носу, медленно обернулся, посмотрел на меня с нескрываемой, снисходительной жалостью и сказал: — Остыньте, Заместитель. Каденс сказала, что музыка помогает нейропластичности. Идите лучше... скрепки пересчитайте. И они рассмеялись. Я не ответил... Я просто развернулся и ушел в свой бункер. Потому что если бы я открыл рот, я бы испортил и так падающую только уже свою репутацию. Все же из-за этих программ страдаю и я... Кризалис же, напротив, процветала. Возвращаясь по вечерам, она сбрасывала маску доброй Хризант и с садистским наслаждением рассказывала мне, как еще одна шестеренка выпала из механизма. Она питалась этой гниющей структурой. Единственным оазисом абсолютного, непререкаемого порядка, единственной отдушиной для моего внутреннего диктатора в этом море розового хаоса оставались они. Шестерка из Кантерлот Хай. Я отказался делегировать контроль над их исправительными работами кому-либо другому. Это было мое личное, персональное дело. Если можно так выразиться моя отдушина. Каждый день, ровно в 16:00, они прибывали на территорию Кристальной Академии. И каждый день на три часа я возвращал себе ту самую, абсолютную власть. Они больше не пытались со мной спорить. Моя лекция о разнице между школьным хулиганством и уголовным преследованием, прочитанная несколько день подряд, сработала безупречно. Подростковый гонор разбился о сухую, бетонную стену юридических последствий. Сегодня они отрабатывали уже четвертую неделю. Их зоной ответственности были старые, заброшенные лабораторные корпуса в южном крыле. Там не было ни отопления, ни нормального света. Только пыль, старые реагенты, въевшаяся в линолеум грязь от ботинок и запах крысиного помета. Я сидел на высоком табурете у окна, застегнутый на все пуговицы своего черного костюма, с планшетом на коленях, и методично, не мигая, наблюдал за процессом. Они работали. Работали так, как никогда в жизни. Сансет Шиммер стояла на коленях в синем рабочем комбинезоне и желтых резиновых перчатках, с силой оттирая ржавчину от старой вентиляционной решетки с помощью металлической щетки и едкого растворителя. Ее волосы были стянуты в тугой, неаккуратный узел, по лбу катились градом капли пота, смешиваясь с химической пылью. Она не проронила ни слова жалобы. Только тяжело, ритмично дышала. Рэйнбоу Дэш, лишенная возможности свободного бегать, из-за узких проемов, таскала тяжелые, двадцатикилограммовые мешки со строительным мусором к выходу. Ее лицо покраснело от натуги, мышцы на руках напряглись. Я видел, как она злится на собственную физическую слабость, но она продолжала таскать мешок за мешком, отказываясь просить перерыва. Даже Рэрити, эта икона стиля, смирилась с судьбой. Она, замотав волосы в какой-то целлофановый пакет, чтобы уберечь их от испарений, скрупулезно, сантиметр за сантиметром, отмывала швы между кафельными плитками с помощью старой зубной щетки. Ее маникюр давно был уничтожен, но в ее движениях сквозило упрямое, почти маниакальное желание сделать работу так идеально, чтобы я не нашел ни одной пылинки. Эпплджек, Флаттершай, Пинки... все они молча тянули свою лямку. Глядя на них, я ловил себя на странном, противоречивом чувстве. В них не было той инфантильной лени, которая сейчас поразила моих собственных студентов. Эта тяжелая, грязная, монотонная физическая работа ломала их высокомерие, но она выковывала в них что-то новое. Какую-то стальную, угрюмую дисциплину. Они ненавидели меня — я читал это в их потупленных взглядах — но они начали уважать процесс. Они осознали цену своих ошибок через боль в мышцах. Я взглянул на часы. 18:40. Они выполнили дневную норму на двадцать минут раньше установленного срока. Плитка блестела. Мусор был вынесен. Вентиляция очищена до приемлемого состояния. Я мог бы заставить их оставшиеся двадцать минут перемывать подоконники. Мой внутренний садист требовал именно этого. Но мой внутренний логик подсказал другое: эффективность поощряется. Без поощрения система превращается в бессмысленную мясорубку. Я медленно поднялся с табурета. Мои шаги гулко разнеслись по пустой лаборатории. Шесть девушек инстинктивно замерли, напрягшись, ожидая критики или нового задания. Рэрити судорожно сжала свою зубную щетку. Я провел пальцем в белой перчатке по только что отмытой столешнице. Ни следа пыли. — Вы закончили с опережением графика на девятнадцать минут и сорок секунд, — мой голос был сухим, казенным и абсолютно лишенным эмоций. — Качество дезинфекции и уборки соответствует базовым требованиям ГОСТа. Инвентарь очистить и сдать в подсобку. Они выдохнули. Флаттершай тихонько, почти беззвучно всхлипнула от облегчения. — Автобус, предоставленный вашей школой, прибудет к восточным воротам ровно в 19:00, — продолжил я, убирая планшет под мышку. — В связи с перевыполнением дневной нормы, я объявляю вам перерыв. Оставшиеся двадцать минут вы можете потратить на отдых. Можете покинуть лабораторию и подождать транспорт во внутреннем дворе. Свободны. Девочки посмотрели на меня так, словно я только что заговорил на суахили. Пощада от демона Сомбры? Перерыв? Это не укладывалось в их картину мира. — Эм... спасибо, мистер Сомбра, — неуверенно, хриплым от химических паров голосом произнесла Эпплджек, стягивая резиновые перчатки. Я не ответил. Просто кивнул на дверь и, развернувшись, вышел из лаборатории первым. У меня не было желания стоять над ними с секундомером во время их отдыха. Мне нужно было проверить замки в соседнем крыле — там хранилось дорогостоящее оборудование, которое Каденс почему-то распорядилась перенести из-за жалоб студентов на "плохой фэн-шуй" в старом помещении. Оставлять приборы стоимостью в сотни тысяч долларов под защитой одного лишь амбарного замка было верхом идиотизма. Я прошел по коридору, спустился по лестнице на первый этаж и вышел через боковую дверь во внутренний двор. Двор был погружен в ранние осенние сумерки. Воздух был морозным, чистым и пах прелыми листьями. Зажигались редкие желтые фонари. Студентки Кантерлот Хай медленно, растянувшись неровной цепочкой, вышли из здания следом за мной и направились к восточным воротам. Они шли молча, слишком уставшие для разговоров. Рэйнбоу Дэш массировала плечо, Пинки Пай еле волочила ноги. Я направился к западному крылу, но, проходя мимо старой аллеи вековых дубов, краем глаза уловил какое-то движение. Мой инстинкт безопасника, мгновенно перехватил контроль. Я бесшумно, сливаясь с густыми тенями от деревьев, сошел с гравийной дорожки на газон и замер за массивным, стволом дуба. В метрах двадцати от меня, скрытая от глаз своих подруг, ушедших вперед, сидела на старой деревянной скамейке Сансет Шиммер. Она не отдыхала. Она сидела, сгорбившись, нервно кусая губы, и судорожно рылась в своем грязном, заляпанном растворителем рюкзаке. Я прищурился. Она достала из рюкзака небольшую, но толстую книгу в тяжелом кожаном переплете. Книга выглядела старой, почти антикварной. На обложке, даже в полумраке, тускло блеснул странный символ — солнце, разделенное пополам. Сансет положила книгу на колени, оглянулась по сторонам с видом параноика, убедилась, что никто из подруг ее не видит, и торопливо раскрыла ее. Затем она вытащила ручку и начала быстро, почти лихорадочно писать на чистом листе. Я стоял в тени, затаив дыхание. Я был человеком науки. Я был аудитором. Я верил в цифры, в законы физики, в балансовые отчеты. Вся эта их "магия дружбы", превращения, пони и прочий бред, о котором они кричали на турнире — я всегда считал это просто массовым психозом, дешевыми фокусами с использованием скрытых голограмм и мощных химических реактивов. Да, я видел странные аномалии во время Игр. Но мой мозг отказывался принимать магию как константу. Всему есть рациональное объяснение. То, что произошло дальше, сломало мою рациональность с хрустом переламываемой кости. Сансет перестала писать. Она замерла, глядя на страницу. И вдруг... книга ответила. Я не мог поверить своим глазам. Я зажмурился, мотнул головой, думая, что это галлюцинация от переутомления. Открыл глаза снова. Нет. Это не было фокусом. Из-под пера Сансет не текли чернила. Сама бумага, сам пергамент книги начал светиться мягким, потусторонним бирюзовым светом. Прямо на пустой странице, под строчками, которые только что написала девушка, начали сами собой проступать новые слова. Буквы формировались из ниоткуда, выжигаясь светом на бумаге, словно кто-то невидимый, находящийся за миллионы километров, или... в другом измерении... отвечал ей в режиме реального времени. Сансет читала этот ответ. Ее губы беззвучно шевелились. Лицо было бледным, напряженным. Мое сердце забилось быстрее. Это была переменная, которой не было в моих расчетах. Канал связи. Зашифрованный, аномальный канал связи с внешней, неконтролируемой средой. Что она пишет? И главное — кому она пишет? Я понимал, что это нарушение личных границ. Я понимал, что подсматривать — это не уровень директора кристальной академии. Но в данный момент я был не директором. Я был простым прохожим, обнаружившим пробоину в периметре. Я бесшумно, стараясь не наступить ни на одну сухую ветку, переместился за следующий ствол дерева, оказавшись в десяти метрах от нее и чуть сбоку. Свет уличного фонаря падал прямо на открытые страницы ее книги. Зрение, обостренное адреналином, позволило мне выхватить из темноты угловатый, резкий почерк самой Сансет: «Он пугает меня. Он ведет себя в точности как тот самый Сомбра, про которого ты рассказывала. Тот же ледяной садизм, та же одержимость тотальным контролем над всеми. Только здесь он не использует черную магию, он использует законы, штрафы и бюрократию. Он изматывает нас физически. Он наслаждается нашей беспомощностью. Я боюсь, что наше совпадение имен — это не просто совпадение. В нем есть та же тьма.» Я замер, словно пораженный током. "Тот самый Сомбра"? О ком она, черт возьми, пишет? Обо мне? Книга на секунду погасла, словно невидимый собеседник обдумывал прочитанное. А затем снова засияла мягким, ровным бирюзовым светом. Новые, изящные каллиграфические строчки побежали по бумаге, отвечая на крик души Сансет. Я прищурился до рези в глазах, вчитываясь в этот невозможный, светящийся текст. То, что я прочитал, заставило кровь в моих венах превратиться в лед. «Это крайне тревожные новости, Сансет. Наш Король Сомбра был воплощением безжалостной тирании, монстром, который поработил всю Кристальную Империю ради абсолютной власти. Если этот человек — его зеркальное отражение в вашем мире, если он разделяет его сущность, то он представляет колоссальную угрозу. Обычные люди не обладают такой холодной, системной жаждой абсолютного подавления. Я очень переживаю за вас и за ваш мир.» Мой аналитический мозг начал сбоить. "Король Сомбра"? "Кристальная Империя"? Мое сознание отчаянно пыталось классифицировать это как ролевую игру подростков-шизофреников. Но светящиеся буквы на бумаге, возникающие из ниоткуда, нагло игнорировали законы физики. Кто-то — или что-то — по ту сторону этого невозможного чата абсолютно серьезно воспринимал меня как реинкарнацию какого-то сказочного монарха-поработителя. Меня, обычного в прошлом бухгалтера и сисадмина, они считали угрозой мирового масштаба просто за то, что я заставлял их мыть полы и соблюдать ГОСТы. Сансет быстро, нервными движениями черканула ответ: «Мы не знаем, как с ним бороться. Каденс теперь официально директор, но он душит ее из тени. Какая-то Хризант Блум портит ее работу. Он всё еще контролирует школу. Что нам делать?» Светящиеся буквы замерли на секунду. Ответ формировался медленно, словно слова давались автору с трудом. «Магический фон между нашими мирами всё еще критически нестабилен после того инцидента. Ткань реальности истощена. Я не могу открыть постоянный портал прямо сейчас, это слишком опасно. Но я изучила звездные карты и рассчитала фазы.» Текст на секунду прервался, а затем выстроился в последнюю, фатальную фразу, которая намертво отпечаталась у меня на сетчатке: «Когда луна станет полной, барьер ослабнет достаточно, чтобы пропустить аликорна. В эту ночь я приду в ваш мир. Мы остановим его вместе. Держитесь, Сансет.» Аликорн. Полнолуние. Приду в ваш мир. Остановим его. Свечение погасло. Страницы снова стали обычной, мертвой бумагой. Сансет судорожно, словно обжегшись, захлопнула книгу, прижала ее к груди и, тяжело дыша, запихнула глубоко в рюкзак. Застегнула молнию. Оглянулась. Я слился с тенью дуба, перестав дышать. Она не заметила меня. Закинув рюкзак на уставшее плечо, она почти бегом бросилась по аллее к восточным воротам, где уже нетерпеливо сигналил подъехавший желтый школьный автобус. Я остался стоять в темноте парка. Холодный ветер забирался под пальто, но я не замечал его. Мой мозг, который всегда находил логическое объяснение любой проблеме, сейчас выдавал красное предупреждение о критической угрозе. Вторжение Я не знал, кто такая эта собеседница. Я не знал, что такое "аликорн" — звучало как диагноз или название боевой машины. Я знал только одно: какая-то внешняя, аномальная сущность, обладающая технологиями или магией, позволяющими связываться через измерения, всерьез считает меня реинкарнацией темного лорда. И триггером для этого вторжения, как в дешевом бульварном романе про оборотней, должно было стать полнолуние. Когда следующая полная фаза? Через неделю? Через несколько чертовых дней? Лунный календарь никогда не входил в сферу моих профессиональных интересов. Но времени у меня было катастрофически мало. Я медленно вышел из тени на освещенную фонарем дорожку. Мои мелочные проблемы с бюджетами, дурацкие розовые пуфы Каденс, психологические манипуляции Кризалис с умами студентов — всё это внезапно показалось мне такой мелкой, ничтожной мышиной возней в песочнице на фоне надвигающегося удара. В мой мир, в мою систему, пусть и сломанную, собирается влезть внешний ликвидатор со своими правилами. Я хрустнул костяшками пальцев. Теперь у меня категорически не было времени на пассивное ожидание и долгие интриги. Если сюда прибудет нечто, способное ломать законы физики, мне нужно встретить это во всеоружии. Мне нужен был абсолютный, безоговорочный, контроль над всеми ресурсами, лабораториями и системами безопасности Кристальной Академии. И мне нужно получить его до того, как на ночном небе загорится этот проклятый полный диск. Я достал из кармана телефон. Набрал номер. Три гудка. — Слушаю, мой вечно недовольный сосед, — раздался в трубке бархатный, сытый голос Кризалис, в котором слышался звон винного бокала. — Сворачивайте свои деликатные психологические игры, Кризалис. Игры в песочнице закончены, — произнес я ледяным, мертвым тоном, в котором не было и тени прежней усталости. Это был голос системы, включающей протоколы военного времени. — Мы переходим ко второй фазе немедленно. Ускоряем деградацию системы в три раза. Мне нужно, чтобы Каденс дискредитировала себя в кратчайшие сроки. Я забираю власть над Академией назад. Любой ценой. У нас появилась внешняя, неклассифицируемая угроза. — Ого, — в голосе Кризалис прорезался искренний, хищный интерес, винный бокал звякнул о стол. — Что-то новенькое. Я заинтригована. Жду вас дома с подробностями, Босс. Я сбросил вызов. Взглянул на небо. Сквозь рваные осенние облака пробивался тусклый свет луны. Она еще не была круглой, но ее диск уже наливался тревожным серебром. Никакая магия, никакие аликорны из других миров не разрушат то что и так еле-еле работает...