Директор по совместительству

Ледяная вода Эверфри-ривер не просто обжигала — она парализовывала. Она вонзалась в тело тысячами микроскопических игл, мгновенно выбивая воздух из легких и сводя мышцы судорогой. Мой мозг, обычно работающий как безупречный, многоядерный процессор, на несколько секунд просто отключился, выдав критическую ошибку системы, уступив место первобытной, животной панике и базовым инстинктам выживания. Нас крутило в темном, пенящемся потоке. Я не понимал, где верх, где низ, ориентируясь только по направлению серебристых пузырьков воздуха, стремившихся к поверхности. Мои тяжелые ботинки, которые на суше казались эталоном надежности и безопасности, сейчас тянули меня на дно, как бетонные блоки мафиози из старых фильмов. Но я не разжал правую руку. Мои пальцы, сведенные мертвой, неконтролируемой хваткой, всё еще намертво впивались в плотную бежевую ткань куртки Селестии. Вынырнув на долю секунды, я успел судорожно глотнуть воздуха пополам с грязной речной пеной, прежде чем нас снова накрыло с головой. Течение было чудовищным. Оно играло нами, как щепками. Нас швыряло о скользкие подводные камни. Мое левое плечо, уже поврежденное при рывке на обрыве, вспыхнуло такой ослепительной, белой болью при столкновении с очередным валуном, что я едва не потерял сознание под водой. «Думай, кретин, думай!» — мысленно заорал я на самого себя, пытаясь перезапустить логику сквозь панику. Физика. Векторы силы. Я перестал бороться с течением напрямую. Пытаться плыть против такой массы воды было пустой тратой стремительно тающей энергии. Вместо этого я начал использовать саму кинетическую энергию потока. Я отталкивался ногами от проносящихся мимо камней по касательной, используя их как трамплины, постепенно, метр за метром, смещая нашу общую, тяжелую массу к правому берегу. Селестия не сопротивлялась. Она не барахталась и не пыталась плыть. Она обмякла тяжелым, безвольным грузом. Это было плохим признаком. Биологически отвратительным признаком. Впереди показался резкий изгиб реки, где вода немного замедлялась, образуя небольшую, мутную заводь с пологим берегом, усыпанным крупной галькой и острыми корягами. Я собрал последние, жалкие крупицы адреналина, оттолкнулся от дна здоровой ногой и мощным, отчаянным рывком, разрывая связки на спине, выкинул нас обоих на мелководье. Мои колени с хрустом ударились о камни. Я хрипел, кашлял, выплевывая ледяную воду вперемешку с илом, стоя на четвереньках, как побитая собака. Мой костюм намок и весил сейчас килограммов сорок, плотно облепив тело ледяным панцирем. Я с огромным трудом, превозмогая дрожь, поднял голову. Селестия лежала в метре от меня, наполовину в воде, лицом вниз. Ее шляпку давно унесло течением. Инстинкт спасателя включился автоматически, жестко перекрывая усталость и боль в плече. Я на четвереньках подполз к ней, грубо ухватил за плечо, перевернул на спину и, упираясь пятками в гальку, выволок ее полностью на сухой берег, подальше от жадных, холодных языков реки. Она была бледной, как больничный мрамор. Губы приобрели пугающий, глубокий синюшный оттенок. Грудь не двигалась. Никаких признаков спонтанного дыхания. — Нет-нет-нет, только не смей умирать в мою смену, дура, это колоссальная бумажная волокита и уголовная статья! — прохрипел я чужим, сорванным голосом, тяжело падая на колени рядом с ней. Я двумя пальцами проверил пульс на ее сонной артерии. Ничего. Еще раз, нажимая сильнее. Слабый. Нитевидный. Еле ощутимый толчок раз в три секунды. Дыхания нет. Остановка сердца была вопросом скоротечным. Мне нужно было немедленно провести сердечно-легочную реанимацию. И для этого мне нужен был прямой, физический доступ к ее грудной клетке, чтобы визуально контролировать экскурсию легких и правильно, анатомически точно позиционировать руки, не сломав ей ребра. Мои онемевшие, непослушные пальцы вцепились в молнию ее дурацкой, бежевой куртки и с силой рванули ее вниз, едва не вырвав "собачку" с корнем. Затем я принялся за плотную походную рубашку, совершенно не церемонясь с мелкими, дурацкими пуговицами — две из них отлетели в траву. Мне было абсолютно плевать на этикет, личные границы и субординацию. Сейчас это была чистая, жестокая биология. Я спасал кусок мяса, который когда-то был директором. Я откинул в сторону мокрую, тяжелую ткань, обнажая ее живот и нижнюю часть грудной клетки, оставшуюся в мокром, прилипшем к телу спортивном топе. Запрокинув ее голову назад, чтобы выровнять трахею и открыть дыхательные пути, я зажал ее нос пальцами, плотно прижался своими губами к ее ледяным, мокрым губам и сделал первый, мощный, долгий выдох. Краем глаза я контролировал подъем грудной клетки. Воздух прошел. Препятствий в гортани нет. Один. Два. Теперь компрессии. Я сложил руки в замок, нашел основание мечевидного отростка, отступил на два пальца вверх, выпрямил локти и навалился всем своим немалым весом, считая вслух, хрипло и отрывисто: — Раз, два, три, четыре... Тридцать нажатий. Ребра подо мной опасно хрустели, но я не останавливался. Снова два вдоха. На втором цикле мой взгляд, автоматически сфокусированный на ее теле для контроля правильности процесса, зацепился за вопиющую, абсолютно нелогичную аномалию. Там, где расстегнутая мокрая рубашка и пояс тяжелых походных брюк слегка сползли вниз, обнажив правое бедро и подвздошную кость, виднелась татуировка. Это был не временный рисунок хной с фестиваля хиппи. Это была настоящая, старая, глубоко въевшаяся в кожу чернильная работа. Остроконечное, агрессивно нарисованное черное солнце, выполненное в каком-то грубом, рваном, почти племенном трайбл-стиле. Оно выглядело резко, вызывающе и абсолютно, категорически не вязалось с образом святой, всепрощающей Директрисы, которая поет с детьми песни о дружбе, носит пастельные тона и пьет ромашковый чай. Когнитивный диссонанс резанул по моему аналитическому мозгу не хуже ножа, но я не мог останавливаться для анализа. Тридцать компрессий Два вдоха.. Третий цикл... — Давай же, Селестия, попечительский совет меня с потрохами сожрет, если ты тут окочуришься! — рычал я сквозь зубы, продолжая методично давить на грудину. — Дыши, черт бы тебя побрал! Четвертый цикл. Вдох Вдох Нажатие... Внезапно тело под моими руками конвульсивно, страшно дернулось, словно через него пропустили ток. Селестия резко, с жутким свистом втянула в себя воздух, ее глаза распахнулись, бессмысленно глядя в небо, и она с силой выплюнула фонтан речной воды вперемешку со слизью мне прямо на нагрудник ветровки, заходясь в тяжелом, надрывном, лающем кашле. Я отшатнулся назад, тяжело оседая на мокрые камни задницей и переводя дух. Жива. Моя статистика смертности на рабочем месте осталась нулевой. Кашель Селестии постепенно перешел в судорожные, булькающие хрипы. Она перевернулась на бок, оперлась на дрожащие, слабые руки. Мутным, не сфокусированным взглядом она окинула берег, пенящуюся реку-убийцу, а затем ее взгляд медленно, с трудом сфокусировался на мне. А потом — на собственной расстегнутой, наполовину снятой одежде и распахнутой рубашке. В ее глазах вспыхнул первобытный, панический ужас, который за долю секунды сменился чистой, незамутненной яростью. Она с неожиданной для утопленницы силой оттолкнула меня в грудь здоровой ногой, судорожно натягивая на себя края мокрой куртки и пытаясь застегнуть рубашку трясущимися, непослушными пальцами. — Не прикасайтесь ко мне! — хрипло, сорванным, скрежещущим голосом выкрикнула она, отползая по камням назад, как от прокаженного. — Вы... вы больной ублюдок! Извращенец! Что вы себе позволяете?! В этот самый момент мой холодный, официальный административный фасад, снова треснул по швам и осыпался прямо в вонючую грязь Эверфри-ривер. Боль в вывихнутом плече, колоссальное адреналиновое истощение, пронизывающий до костей холод и ее возмутительная, абсолютно нелогичная неблагодарность сорвали резьбу. Мой внутренний Инквизитор ушел на перекур. Остался только очень злой, уставший человек. Я резко, пошатываясь, поднялся на ноги. Ледяная вода ручьями стекала с моей куртки, образуя лужу. Мои глаза полыхнули красным — но не тем холодным, расчетливым светом демона, а чистым, человеческим, искренним бешенством. — Извращенец?! — рявкнул я так громко, что стайка перепуганных птиц с истошным криком сорвалась с ближайших деревьев. Я больше не говорил размеренным баритоном. Я орал, размахивая руками, как базарная торговка. — Я только что вытащил вашу царственную, абсолютно бесполезную задницу со дна этой проклятой реки и провел четыре цикла сердечно-легочной реанимации! Вы не дышали, женщина! У вас не было пульса! Если бы я заботился о вашем драгоценном "целомудрии" больше, чем о кислороде в вашем мозгу, вы бы сейчас уже служили кормом для раков! Я с яростью, чуть не выдирая замок, сорвал с себя тяжелую, промокшую насквозь ветровку и с силой выкрутил ее, злобно выжимая воду на камни. — Я... я не могу поверить, почему.. почему именно я застряла с вами, Заместитель Сомбра?! — с искренним непониманием в голосе, тяжело дыша и всё еще сжимая края куртки, крикнула в ответ бледная Селестия. — Вы всё разрушаете! — Да что вы говорите?! — я всплеснул руками, брызнув водой. — Если бы не вы и ваша проклятая школа Кантерлот Хай с ее идиотскими идеями "единения с природой и эмоциями", мы бы вообще здесь не оказались! Я начал наступать на нее, пока она жалась к мокрому бревну. — Прошу меня простить, Ваше Светлейшее Высочество, но я не отвечаю за гравитацию и мокрый мох! Ваше падение с обрыва во время вдохновенной речи — это не природный катаклизм, это результат вашей собственной, критической нехватки мозгов и инстинкта самосохранения! Я мог бы сейчас сидеть в своем сухом, чистом, теплом кабинете! Я мог бы пить горячий эспрессо! Я вдруг вспомнил свою кухню. Вспомнил Кризалис, которая наверняка сейчас сидит в моем теплом халате, пьет дорогое вино, закинув ноги на стол, и строит свои садистские козни, смеясь над тем, как ловко она контролирует Действующего и прошлого директора. Мое лицо непроизвольно скривилось от этой мысли. — ...я мог бы заниматься своими прямыми, функциональными обязанностями! А вместо этого я должен нырять в ледяную прорубь, спасая инфантильных оптимисток от их собственной глупости! Зачем я вообще согласился на этот проклятый кемпинг? Нужно было уйти на больничный. Пусть бы Каденс сама тут с вами тонула и хороводы водила! Я отвернулся от нее и начал методично, с остервенением отжимать подол своей рубашки. Зубы у меня уже начали выбивать мелкую дробь. Селестия, окончательно придя в себя после клинической смерти, перестала дрожать от страха и выпрямила спину. Ее обычная маска святости исчезла без следа. На меня смотрела разъяренная, замерзшая, очень злая женщина. — Вы невыносимы! Вы лишены эмпатии и абсолютно профнепригодны для работы с живыми детьми! — снова завелась она, обхватывая себя руками, чтобы унять дрожь. — Вы видите только статистику! Вы не видите людей, Сомбра! Я резко развернулся к ней. На язык просилась колкость. Грубая. Злая. И я не стал ее сдерживать. Яд Кризалис, с которой я проводил слишком много времени в последние недели, видимо, проник в мой кровоток глубже, чем я думал. Я перестал быть просто бюрократом. — О, неужели? Я — бездушная машина? — я цинично, с откровенной издевкой изогнул бровь, скрестив руки на груди. — Зато вы у нас, Селестия, просто праведный луч надежды. Идеал чистоты и морали. Скажите мне, как для "праведного луча надежды", не слишком ли у вас... специфический боди-арт? Она замерла, не понимая. — Я про ту огромную, черную татуировку на бедре, которую мне пришлось лицезреть, пока я запускал ваше остановившееся сердце, — безжалостно, чеканя каждое слово, продолжил я. — Знаете, согласно классической психологии и криминалистике, такие грубые, агрессивные татуировки в скрытых местах обычно свидетельствуют о скрытых комплексах, подростковом бунтарстве и, цитирую учебник, "безрассудном, маргинальном отношении к собственному телу". Не очень вяжется с образом непогрешимой директрисы в пастельном костюмчике, не находите? Слова вылетели из моего рта, и я тут же осекся. Я внутренне проклял себя. Я звучал точь-в-точь как Кризалис. Тот же ядовитый сарказм, то же мерзкое копание в чужом грязном белье, тот же удар ниже пояса. «Отлично, Сомбра. Ты официально заразился от своей соседки. Пора на карантин» — констатировал я про себя с отвращением. Селестия побледнела еще сильнее, став почти прозрачной. Ее рука рефлекторно, судорожно дернулась к бедру, словно пытаясь прикрыть тканью то, что и так было закрыто брюками. В ее глазах мелькнула самая настоящая, неприкрытая, затравленная паника. Мой выстрел наугад, сделанный от злости, попал в самую десятку. Она открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент резкий, ледяной порыв осеннего ветра хлестнул нас по лицам. Я вздрогнул всем телом. Температура воздуха стремительно, катастрофически падала. Солнце уже коснулось верхушек черных елей Эверфри, заливая небо кроваво-красным светом. Надвигались сумерки. Мой внутренний термометр забил тревогу. Мы были насквозь мокрыми. Температура воды была не выше восьми градусов. Воздуха — около десяти. Если мы останемся в мокрой одежде без внешнего источника тепла в ближайшие сорок минут, мы умрем от гипотермии. И никакая дипломатия или крики нас не спасут. Замерзшие мышцы откажут, кровь загустеет, и мы просто уснем на этих камнях. Я окинул взглядом берег. Мы были зажаты в ловушке: с одной стороны — бурлящая река, с другой — крутой, заросший непроходимым колючим кустарником и древними, склизкими корнями склон, который уходил вверх метров на пятьдесят. Искать более безопасное место или пытаться карабкаться по скользкой грязи в сумерках с поврежденным плечом было равносильно самоубийству. — Разбор полетов окончен, — жестко, отрезая все эмоции и возвращая себе контроль, приказал я. Я снова стал системным администратором кризисной ситуации. — У нас есть максимум полчаса до того, как гипотермия перейдет во вторую, необратимую стадию. Нам нужен огонь. Иначе мы сдохнем здесь, и попечительский совет сэкономит на наших премиях. Я не стал дожидаться ее ответа. Развернулся, морщась от боли в спине, и пошел вдоль кромки темнеющего леса, собирая сухой валежник, который река выбросила на камни во время весеннего половодья, и отрывая куски сухой, смолистой коры с поваленных сосен. К моему глубокому удивлению, Селестия не стала сидеть на камне, плакать или жаловаться на судьбу. Когда я вернулся с первой, тяжелой охапкой дров, я увидел странную картину. Она, дрожа всем телом так, что было слышно стук ее зубов, с посиневшими губами, бродила по мелководью. В руках у нее была длинная, заостренная на конце палка, которую она, видимо, отломала от старой коряги. Она замерла, как цапля, неотрывно, хищно глядя в воду. Затем последовал резкий, абсолютно не женственный, точный выпад палкой — и вода вспенилась. Она вытащила из воды крупную, жирную, трепыхающуюся речную форель, насаженную на импровизированный деревянный гарпун. Она тяжело выбралась на берег, бросила пробитую рыбу на камни, подошла ко мне и, обхватив себя дрожащими руками, бросила на меня взгляд, полный ледяного, непримиримого вызова. — Чтобы вы не считали меня... з-з-зуб на зуб не попадает... абсолютно бесполезной "инфантильной оптимисткой", З-заместитель Сомбра. В отличие от вас, кабинетного червя, я умею не только перекладывать б-бумажки, но и выживать в лесу. Мои брови поползли вверх. Я посмотрел на трепыхающуюся рыбу. Потом на ее мокрую, дрожащую фигуру, с которой стекала вода. — Отрадно видеть, что базовые рефлексы приматов-добытчиков у вас не атрофировались за годы сидения в мягком кресле, Селестия, — сухо констатировал я, опускаясь на колени, чтобы сложить шалаш из веток. — Теперь отойдите. Если я сейчас не добуду искру из своего огнива, мы будем есть эту великолепную рыбу в виде ледяного сашими на том свете. Следующие десять минут я, проклиная свои трясущиеся, деревянные руки, высекал искры на кусок сухого трута, который чудом уцелел в кармане моих брюк. Когда первый, робкий, крошечный язычок пламени лизнул сухие ветки, я выдохнул с таким колоссальным облегчением, словно только что закрыл годовой бюджет с профицитом в миллион долларов. Мы сидели по разные стороны костра, который быстро разгорался, жадно пожирая сухой валежник и отбрасывая в темноту снопы искр. Мы сняли верхнюю одежду, развесив ее на воткнутых в землю палках. Я остался в серой футболке, которая хоть как-то сохраняла тепло, она — в своей плотной рубашке, которая медленно пускала густой пар. Ночная тьма плотно сомкнулась вокруг нашей маленькой стоянки, превратив лес в стену черного, враждебного мрака. Река ревела за нашими спинами, напоминая о том, как близко мы были к смерти. Рыба, насаженная на палочки, жарилась на углях, источая запах, от которого мой пустой желудок предательски, громко заурчал. Тишина между нами была тяжелой, густой, пропитанной взаимной неприязнью. Но теперь в ней примешивалась вынужденная, животная зависимость друг от друга. Селестия смотрела на огонь, обхватив колени руками. Ее лицо в рыжих отсветах пламени казалось старше, жестче, с глубокими тенями. Исчезла та приторная, улыбчивая, фальшивая маска, которую она носила в школе. — Заместитель Сомбра... — наконец нарушила она тишину. Ее голос был тихим, лишенным агрессии. Скорее, в нем звучала глубокая, застарелая усталость. Я поднял на нее глаза от костра, поворошив красные угли веткой. — Внимательно слушаю вас, Директор. Она сглотнула, не отрывая взгляда от пламени. — То, что вы увидели сегодня... я прошу вас. Нет, я умоляю вас. Это должно остаться строго между нами. Никто в Кантерлот Хай, и уж тем более в попечительском совете или в прессе, не должен знать о моей... татуировке. Я откинулся назад, опираясь руками о холодные камни. Мой внутренний переговорщик, почуяв слабину оппонента, мгновенно проснулся, оттесняя на задний план боль и холод. — И почему же я должен хранить ваши маленькие, грязные секреты, Селестия? — холодно, с легкой издевкой спросил я. — Учитывая, что вы последние два часа поливали меня грязью, а в городе постоянно вставляете палки в колеса моей академии. Знание — это ресурс. Валюта. А я, как аудитор, не привык разбрасываться ресурсами просто так. Она подняла на меня глаза. В них была отчаянная, болезненная решимость человека, загнанного в угол. — Я сделаю всё, что вы захотите. Я поддержу ваш жесткий бюджетный план на следующем совете, без единой правки. Я подпишу любые протоколы безопасности, которые вы составите для всех фестивалей, даже не читая их. Если нужно... я готова подать в отставку с поста Директора, сославшись на стресс, и оставить школу. Только сохраните это в тайне. Я замер. Рука с веткой остановилась над костром. Отставка Селестии. Безоговорочная, полная капитуляция моего главного идеологического врага. Я мог бы получить контроль над обеими школами через марионеток. Это была абсолютная победа, лежащая у моих ног, принесенная на блюдечке с голубой каемочкой. Но почему-то эта победа отдавала дешевизной. Гнилью Я скривился, чувствуя искреннюю брезгливость к такому повороту событий. — Уберите свои сентиментальные жертвы, Селестия, — жестко, с явным отвращением ответил я, с силой бросив ветку в огонь. — Лишить вас кресла Директора путем дешевого шантажа из-за куска чернил на коже? Это неспортивно. Это административная импотенция и удел трусов. Если я и уберу вас с поста, то исключительно доказав вашу абсолютную управленческую некомпетентность в открытом, официальном противостоянии, опираясь на графики, статистику и ваши собственные провалы. Я не использую такие подлые методы. Это проявление слабости, а я не слаб. Она удивленно моргнула, явно не ожидав от меня, "бессердечного демона", такого извращенного, бюрократического благородства. — Тогда чего вы хотите? — настороженно, с подозрением спросила она. — Если вам не нужна моя должность и деньги, что я могу вам дать взамен на молчание? Я чуть склонил голову набок, внимательно изучая ее лицо, освещенное огнем. — Меня просто заинтриговала переменная, которая критически не укладывается в ваше уравнение. Вы — идеальная картинка. Женщина-улыбка. Ходячая, пастельная проповедь о всепрощающей дружбе. И вдруг — агрессивная, неформальная татуировка, характерная для криминальных или маргинальных уличных субкультур. Мой мозг не терпит логических нестыковок. Я указал на нее серым пальцем. — Я хочу историю. Правду. Расскажите мне, откуда она у вас. И это единственная плата, которую я приму за свое молчание. Удовлетворите мое любопытство. Селестия поджала бледные губы, крепче обхватив колени руками. Она долго молчала, борясь с собой. Было физически видно, как ей тяжело, как больно сбросить свою многолетнюю маску святости перед человеком, которого она искренне ненавидит. Но холодный расчет и страх скандала победили. Она тяжело, надрывно вздохнула. — Хорошо, — тихо произнесла она, глядя в костер. — Вы хотите знать, откуда это? Всё началось давно. Мой отец... он был помешан на правилах. Знаете, Сомбра, он был даже хуже вас. В нашем доме шаг влево, шаг вправо приравнивался к расстрелу. Он требовал от меня абсолютной, стерильной идеальности во всём. Отличные оценки, безупречные манеры, уроки фортепиано по выходным, этикет за столом... Я задыхалась в этой золотой, душной клетке из его запретов. Я чувствовала, что... Я громко, демонстративно закатил глаза и картинно хлопнул в ладоши, прерывая ее проникновенный монолог. — Селестия, я вас умоляю, — с неприкрытым раздражением и сарказмом бросил я. — Это звучит настолько банально, что у меня сводит скулы. Классика дешевых телевизионных драм: богатенькая, правильная девочка, строгий папочка-тиран, жестокий бунт, плохая компания. Сценарий, избитый до полусмерти. "Никто меня не понимал". Увольте меня от этой заезженной экспозиции. Но, учитывая базовую человеческую психологию — вполне жизнеспособно. Если вам нужно еще полчаса ныть о своем тяжелом детстве, чтобы перейти к фактам, то я отзову сделку. Селестия вскинула голову. В ее глазах вспыхнул гнев. — Вы мне не верите?! — возмутилась она. — Думаете, я придумываю эту "банальность", чтобы казаться вам интереснее?! Она резким, дерзким движением оттянула влажную ткань походных брюк еще ниже, полностью демонстрируя мне агрессивное, черное солнце на бледном бедре, лучи которого уходили куда-то высоко, под край нижнего белья. Я снова закатил глаза, на этот раз глубоко вздохнув и мысленно взывая к логике и небесам. — Селестия, побойтесь бога и здравого смысла, — устало произнес я, отводя взгляд на огонь. — Буквально двадцать минут назад вы визжали на весь лес, что я извращенец, а теперь устраиваете мне здесь стриптиз у костра. Если нас сейчас кто-то увидит из кустов, мне не отмыться от обвинений в домогательствах до конца жизни. Ваше хваленое целомудрие дает критические сбои. Спрячьте это немедленно, я верю вам на слово. Она густо покраснела, осознав двусмысленность ситуации, быстро одернула штанину, но тут же, защищаясь, пошла в атаку: — А вы?! — выплюнула она. — Чем занимались вы в юности, наш идеальный Заместитель Сомбра? Угоняли мотоциклы? Или с пеленок заполняли налоговые декларации и писали доносы на сверстников? Я хмыкнул. Рассказывать ей правду о своей прошлой жизни, естественно, не собирался. Это была тайна, которую я унесу в могилу. Пришлось импровизировать на основе обрывков памяти прошлого владельца этого серого тела. — Боюсь вас глубоко разочаровать, Селестия, — ровным, скучным голосом ответил я, переворачивая рыбу. — Никакого криминала, никаких банд и никаких татуировок. Частные репетиторы по экономике, скучные математические олимпиады, экономический факультет с отличием. Я ложился спать ровно в десять вечера, гладил свои рубашки с вечера и решал сложные интегралы ради развлечения. Моим самым страшным, безбашенным "бунтом" за всю юность было опоздание на лекцию по макроэкономике на три минуты из-за сломанных швейцарских часов. Я развел руками. — Как видите, я невероятно скучный человек. Она посмотрела на меня с откровенной скукой и толикой недоверия. — Скукота, — фыркнула она одним словом. — Дисциплина дисциплиной погоняет. Знаете, во всю эту вашу стерильную, идеальную историю верится с большим трудом. Особенно после того, как вы сегодня вытащили меня из реки и развели костер с помощью камня и куска железа. Бухгалтеры так не умеют. Я усмехнулся. Искренне, холодно усмехнулся, глядя на нее сквозь языки пламени. — Верить мне или нет — это исключительно ваше право, Селестия. Зависит только от вас. В отличие от вас, я не расплачиваюсь этой "скучной" историей за шантаж. Я рассказал ее просто так. Бесплатно. Я вам абсолютно ничего не должен. Я снял с огня прожарившуюся рыбу, аккуратно разломил ее пополам и протянул ей половину на куске коры. Она неуверенно, молча взяла рыбу, всё еще сверля меня подозрительным взглядом. Мы сидели у костра в глухом лесу, поедая пресное, горячее мясо. Два абсолютно разных администратора. Диктатор и раскаявшаяся бунтарка с криминальным прошлым. Мы по-прежнему ненавидели методы друг друга. Мы презирали идеалы друг друга. Но теперь в этой ненависти появилось странное, извращенное, холодное понимание. Я посмотрел на ночное небо, где сквозь рваные облака проглядывал лунный диск. До полнолуния оставалось всё меньше времени.