Директор по совместительству

Ночь в парке Эверфри тянулась так, словно само время загустело, превратившись в холодную, липкую древесную смолу, в которой мы увязли, как доисторические насекомые. Костер, который я поддерживал с регулярностью, отбрасывал на стволы вековых сосен рваные, пляшущие тени. Температура упала до критической отметки, преодолев тот порог, за которым прохлада превращается в физическую угрозу. Мой внутренний термометр, безжалостно фиксировал каждую калорию тепла, украденную у моего тела безжалостным, пронизывающим до костей ветром. Я сидел на холодном, жестком камне, подтянув колени к груди и обхватив их здоровой рукой. Моя серая футболка, чудо синтетической промышленности, давно высохла, но она совершенно не спасала от ледяного дыхания реки, ревущей за нашими спинами. Моя куртка, висящая на импровизированных деревянных рогатинах рядом с огнем, всё еще была влажной, тяжелой и бесполезной. По ту сторону костра, свернувшись в неестественно тугой клубок на подстилке из листьев, спала Селестия. Ее сон нельзя было назвать безмятежным. Она постоянно вздрагивала, тихо постанывала сквозь стиснутые зубы и периодически бормотала что-то неразборчивое, пытаясь натянуть на себя поглубже свою наполовину высохшую, жесткую от грязи бежевую куртку. Ее лицо, лишенное привычного легкого макияжа и светского, директорского лоска, в багровых отсветах пламени казалось осунувшимся, резким, с глубокими тенями под глазами. Куда-то бесследно исчезла та сияющая, непогрешимая, ванильная покровительница вселенской дружбы, которая еще пару часов назад вещала с мокрого валуна о великом единении с природой. На еловых ветках лежала лишь уставшая, промерзшая до костей женщина с возможно криминальным прошлым, спрятанным под слоем бежевой ткани. Мое левое плечо, пострадавшее при том идиотском, героическом рывке на краю обрыва, превратилось в эпицентр пульсирующей, раскаленной боли. Это была не просто тупая мышечная усталость. Это была острая, сверлящая агония. Каждое минимальное движение, каждый более-менее глубокий вдох отдавались в суставе резким, парализующим спазмом, от которого перед глазами плясали черные точки. Я знал эту боль. Мой мозг, несмотря на стресс, автоматически выдавал страницы из медицинских справочников, которые я изучал, когда составлял сметы для школьного медпункта. Головка плечевой кости покинула суставную впадину, разорвав привычную геометрию моего скелета. Классический, учебный передний вывих. И с каждым часом, пока мышцы коченели от холода и рефлекторно спазмировались вокруг поврежденного, смещенного сустава, ситуация ухудшалась по экспоненте. Вправление требовало немедленного, квалифицированного вмешательства. Но делать это самостоятельно, одной рукой, в темноте проклятого леса, рискуя порвать капсулу сустава, защемить нервный пучок или повредить кровеносные сосуды, было математически неоправданным риском. Вероятность навсегда лишиться подвижности левой руки из-за неправильного рывка составляла, по моим грубым подсчетам, около 78%. Я был аудитором, а не камикадзе. Я предпочитал терпеть, сцепив зубы до скрипа эмали. Я перевел взгляд с дрожащей Селестии на небо. Сквозь черные, костлявые ветви деревьев, раскачивающиеся на ветру словно щупальца гигантского спрута, проглядывал диск луны. Он был безжалостно ярким, холодным, насмешливым и почти идеально круглым. Скоро будет полнолуние... «Когда луна станет полной, барьер ослабнет достаточно, чтобы пропустить аликорна. В эту ночь я приду в ваш мир. Мы остановим его вместе» Слова из той чертовой светящейся книги Сансет Шиммер, которые я перехватил своими глазами всплыли в памяти, выжженные на подкорке неоновым светом. Мой мозг, несмотря на крайнее физическое истощение, гипотермию и болевой шок, работал в турборежиме, перегреваясь, как процессор без кулера. Я выстраивал схемы, алгоритмы, протоколы защиты, пытаясь классифицировать угрозу, которая не поддавалась никакой классификации. Что есть магия в контексте административного управления? Это неконтролируемая, агрессивная переменная. Это проблема, внедрённая в идеально отлаженную, стерильную систему мира. А этот "аликорн" (что бы ни значил этот нелепый термин, сомневаюсь что Это в прямом смысле слова конь с крыльями и рогом), эта иномировая "Принцесса" — это непонятная переменная, собирающийся осуществить массированную, целенаправленную атаку на меня и мою академию. Они считали меня реинкарнацией какого-то сказочного тирана. Они считали мои ГОСТы и правила — магией угнетения. Это было настолько абсурдно, что вызывало нервный, внутренний смех. Но самое отвратительное, самое унизительное в этой ситуации заключалось в том, что я, системный администратор этой реальности, единственный человек, способный выстроить железобетонную оборону против этого хаоса, сидел в грязном, вонючем лесу с вывихнутым плечом, поедая жареную рыбу с коры. В то время как моя драгоценная, уязвимая академия находилась в руках инфантильной Каденс и абсолютно непредсказуемой, садистски настроенной Кризалис, которая сейчас наверняка с наслаждением разрушала всё, что я строил годами. — Вы скрипите зубами так громко, что распугали всех сов в радиусе мили. Это мешает мне концентрироваться на попытках не умереть от холода, — раздался хриплый, надтреснутый голос с противоположной стороны костра. Я медленно перевел взгляд. Селестия открыла глаза. Она не пыталась изобразить доброе утро, не пыталась натянуть на лицо свою дежурную, святую улыбку. Она смотрела на меня исподлобья, свернувшись калачиком и кутаясь в свою рубашку. Глаза ее блестели от усталости и нескрываемого раздражения. — Мой зубовный скрежет, Директор Селестия, — это единственное, что в данный момент удерживает мой рассудок от того, чтобы не начать вслух декламировать статьи федерального налогового кодекса в качестве успокоительного, — сухо и методично ответил я, морщась от острой вспышки боли, когда попытался сменить позу и перенести вес на другую ногу. — Спите. Ваша бодрствующая физиономия не ускорит процесс восхода солнца. До рассвета еще минимум три часа. Нам понадобятся калории и энергия для марш-броска по этой пересеченной местности. Селестия с огромным трудом, кряхтя, как старуха, села, обхватив себя руками и глядя на догорающие угли. — Как ваше плечо? Я видела, как вы морщились, когда мы тащили бревна для костра. Вы вообще не двигаете левой рукой. Она висит, как плеть. — Мой опорно-двигательный аппарат находится в состоянии локального, но строго контролируемого кризиса, — процедил я, глядя в огонь, отказываясь демонстрировать слабость. — Вывих левого плечевого сустава. Повреждение капсульно-связочного аппарата. Ничего такого, что не могла бы решить квалифицированная, лицензированная медицинская помощь. Вдали от которой мы сейчас находимся, смею напомнить, исключительно по вашей милости и вашему непреодолимому желанию обниматься с мокрыми валунами. Она поджала посиневшие губы, но на этот раз не стала огрызаться, защищаться или читать лекцию о том, что природа непредсказуема. Вчерашний разговор у костра пробили какую-то брешь в нашей многолетней вражде. Мы не стали друзьями. Нет, мы всё еще презирали методы друг друга до глубины души. Мы были полярными противоположностями. Но мы стали соучастниками. Вынужденными сокамерниками в этой лесной, сырой тюрьме. Она медленно, грациозно, несмотря на налипшую грязь, смятую одежду и дрожь от холода, поднялась на ноги. Обошла костер и подошла ко мне вплотную. — Снимите футболку, Сомбра, — приказала она. Я вскинул голову. В ее голосе внезапно прорезались те самые жесткие, стальные, почти криминальные нотки, которые я уловил вчера, когда она с первобытной яростью проткнула рыбу острой палкой. Это был голос не святой покровительницы Кантерлот Хай. Это был голос лидера, привыкшего раздавать приказы. Я сузил глаза, глядя на нее снизу вверх, не двигаясь с места. — Селестия, я искренне ценю ваш внезапно проснувшийся инстинкт полевой сиделки, но я не позволю человеку, чья базовая медицинская квалификация заключается в раздаче психологических поглаживаний и заваривании ромашкового чая, ковыряться в моей сложной анатомии. Вы не имеете ни малейшего понятия о биомеханике плечевого сустава. Вы сделаете только хуже. — Снимите. Футболку, — отчеканила она, становясь надо мной, и ее тень упала на мое лицо. — В моей, как вы изящно выразились, "бандитской" юности мне приходилось вправлять вывихи и переломы. Кроме того я уверена что вы знаете не больше моего. И если мы не вправим сустав сейчас, пока спазм не забетонировал его окончательно, к утру начнется мощнейший отек тканей. Ваша рука превратится в бесполезный, распухший кусок фиолетового мяса. Вы не сможете карабкаться по крутому склону. А я, при всем своем огромном, всепрощающем желании, не смогу тащить вашу здоровенную, педантичную тушу на себе. Мы застрянем здесь. Я сверлил ее взглядом долгих десять секунд. Мой мозг, скрипя шестеренками, взвешивал риски, отключая эмоции. Анатомический и физиологический факт: она была абсолютно права. Отек усугубит ситуацию многократно, вплоть до некроза тканей при пережатии артерии. Вероятность того, что ее дикий, практический опыт уличной травматологии сработает, составляла, с поправкой на ее нынешнюю слабость, около 65%. Это было статистически лучше, чем стопроцентная потеря функциональности конечности к рассвету. — Если вы порвете мне суставную сумку, повредите плечевое сплетение или обеспечите мне пожизненный артроз, — ледяным тоном, полным неприкрытой, юридической угрозы, произнес я, — я лично прослежу, чтобы вас лишили не только кресла директора Кантерлот Хай, но и водительских прав, медицинской страховки, кредитной истории и права голосовать на федеральных выборах. Я уничтожу вас бюрократически. Я сотру вас из всех баз данных. Вы перестанете существовать как гражданин. — Запишите это в свой ежедневник, когда вернемся. Можете даже подчеркнуть красным маркером, — без тени улыбки парировала она, глядя на меня сверху вниз. — А теперь раздевайтесь, пока я не передумала вас спасать. Я стиснул зубы так, что заныли челюсти. Тяжело, прерывисто дыша, я стянул с себя серую термофутболку, аккуратно снимая ее через голову и стараясь не задеть левую руку. Оставшись по пояс голым, я почувствовал, как ночной ледяной воздух мгновенно ударил по коже, покрыв ее плотной гусиной кожей. Но я не дрогнул. Я выпрямил спину, демонстрируя левое плечо. Зрелище было не из приятных. Сустав был уродливо, асимметрично деформирован. Головка плечевой кости выпирала вперед и вниз, образуя неестественный, болезненный, натянутый бугор под серой кожей. Дельтовидная мышца запала, образуя ямку. Селестия опустилась на колени сбоку от меня. Ее пальцы — ледяные, но удивительно сильные, жесткие и уверенные — легли на мое обнаженное плечо. Она начала профессионально, с нажимом пальпировать деформацию, прощупывая контуры кости сквозь напряженные мышцы. Я зашипел сквозь зубы от боли. — Классический передний вывих, — констатировала она, и в ее голосе не было ни капли той приторной сладости, с которой она обычно общалась со студентами. Это был голос механика, осматривающего сломанный двигатель. — Мышцы напряжены как стальные тросы моста. Вам придется расслабиться, Сомбра. Иначе я не смогу преодолеть сопротивление вашего спазма. Я просто не сдвину кость с места. — Я администратор, Селестия. Мое базовое состояние — это абсолютное, тотальное напряжение всей нервной системы, — прохрипел я, глядя прямо перед собой на догорающие угли костра, стараясь абстрагироваться от ее прикосновений. — Расслабление в моей профессии равносильно увольнению. Делайте, что должны. Я выдержу. Я не студент-первокурсник, упавший в обморок от вида крови. — Гордый идиот, — тихо, но отчетливо выдохнула она, качая головой. — Ладно. Я буду использовать жесткий метод рычага. Я потяну вашу руку вниз и в сторону, чтобы растянуть мышцы, а затем резко, всем своим весом, разверну ее наружу и толкну головку кости на место. Это будет чертовски больно. Очень больно. Вы можете кричать. Я разрешаю. В этом лесу нет нашего драгоценного попечительского совета, который осудит вас за потерю административного лица. Я издал короткий, хриплый, издевательский смешок, не отрывая взгляда от огня. — Я не кричу от физической боли, Директор. Моя нервная система выше этого. Я кричу только тогда, когда вижу фатальные ошибки в чужих налоговых декларациях и нецелевое расходование бюджетных средств. Приступайте. Селестия жестко, без сантиментов, не обращая внимания на субординацию, уперлась своим коленом мне под мышку, фиксируя грудную клетку так, чтобы я не подался за ее движением. Ее руки крепко, до синяков, обхватили мое предплечье и локоть. — На счет три, — сказала она, и ее дыхание коснулось моего уха. — Раз... два... И она дернула. Резко. Жестоко. Без всякого "три". С силой, которую я никак не ожидал от этой любительницы ромашкового чая. Мир перед моими глазами на долю секунды погас, вспыхнув ослепительно белым, всепоглощающим светом сверхновой. Звук разрывающихся микроволокон, трущихся друг о друга хрящей и скрип смещающейся кости эхом отозвался в моем собственном черепе, заглушив шум реки. Боль была такой первобытной, такой концентрированной и абсолютной, что она пробила все мои выстроенные психологические барьеры. Мои легкие рефлекторно втянули ледяной воздух так резко, что я чуть не подавился, но из горла не вырвалось ни звука. Ни единого крика. Только глухой, низкий, животный рык, когда головка кости с влажным, громким, тошнотворным хрустом встала на свое законное анатомическое место в суставной впадине. Я рухнул вперед, едва успев опереться здоровой правой рукой о холодную землю. Я тяжело, прерывисто дышал, жадно хватая ртом воздух, словно только что пробежал марафон с пудовыми гирями на ногах. По лбу катился холодный пот, заливая глаза и смешиваясь с грязью на лице. — Дышите, Сомбра, дышите, не задерживайте кислород, — голос Селестии звучал где-то над ухом. Она не пыталась меня гладить по спине, не говорила утешительных глупостей. Она просто констатировала медицинский факт. — Сустав на месте. Теперь нужно его жестко зафиксировать, чтобы он не вылетел снова от первого же неверного движения. Я медленно, с огромным трудом, контролируя каждое движение, сел прямо. Боль никуда не ушла, но она радикально изменила характер. Это больше не была острая, парализующая агония смещенной, торчащей кости. Это была тупая, горячая, пульсирующая боль глубокого ушиба и растяжения. Рука снова слушалась, хотя двигать ею было мучительно. — Вы... — я сглотнул вязкую слюну, вытирая липкий пот со лба здоровой рукой. — Вы отвратительная, беспринципная лгунья, Селестия. Вы сказали "на счет три". Вы нарушили вербальный контракт. — Это базовый психологический трюк, Заместитель, — она слабо, устало усмехнулась, отсаживаясь обратно на свою сторону костра и потирая свои собственные кисти рук. — Если бы я дождалась пресловутых "трех", вы бы, с вашим маниакальным контролем, напрягли мышцы до состояния армированного бетона, готовясь к удару. И я бы ничего не смогла сделать, только порвала бы вам связки. Эффект неожиданности. Вы сами постоянно используете его в своей бюрократии, набрасывая на нас. Считайте это административным бумерангом. Она взяла свою мокрую, грязную куртку, нащупала шов на подкладке, с силой рванула ткань и оторвала длинный, плотный, широкий лоскут. Свернула его и бросила мне. — Сделайте косыночную повязку. Вам нужно жестко мобилизовать конечность до возвращения в лагерь. Прижмите предплечье к груди. Я молча поймал лоскут. Натянул термофутболку, сцепив зубы от вспышки боли при поднятии руки, и неуклюже, морщась, одной правой рукой соорудил себе перевязь. Я плотно прижал левую руку к груди, завязав узел на шее. — Признаю, — произнес я, закончив с перевязью и тяжело глядя на нее сквозь пламя костра. Мой голос всё еще был хриплым, но в нем появилось неохотное, циничное уважение. — Ваш практический, маргинальный уличный опыт оказался более эффективным в данных условиях, чем ваши лекции о магии дружбы и всепрощении. Я перед вами в долгу, Селестия. Вы сохранили мне функциональность конечности. И я ненавижу быть в долгу. Это нарушает мой личный баланс активов и пассивов. Она скрестила руки на груди, глядя на меня с вызовом, в котором больше не было страха. — Вытащив меня со дна этой проклятой реки и откачав, вы открыли огромную кредитную линию, Сомбра. Я просто погасила часть задолженности. Досрочно. А! Ну и ещё мне нужно было тогда сказать спасибо... А не набрасываться с обвинениями. Поэтому скажу сейчас.. спасибо что спасли. Я позволил себе короткую, мрачную улыбку. — Согласен. Никто ничего не должен. А что до слов благодарности я уже думал что их не дождусь. И вам не идёт моя постановка речи. А теперь пока вы не начали возмущаться отдыхайте. Закройте глаза. Как только солнце коснется верхушек деревьев, мы выдвигаемся. У нас впереди крайне тяжелый, изматывающий день. И сейчас нам не нужно тратить энергию попусту.

***

Рассвет в каньоне был серым, промозглым и абсолютно лишенным той поэтичной романтики, которую так любила воспевать Каденс в своих брошюрах для кемпинга. Солнце с трудом, словно сквозь грязное стекло, пробивалось сквозь густую, молочную пелену утреннего тумана, плотно висящего над ревущей рекой. Лес проснулся, наполнившись криками хищных птиц, хрустом веток и шорохами невидимых, опасных животных. Мы собрались молча. Надевать на себя влажную, холодную куртку было изощренной физической пыткой. Влажная ткань липла к коже, вытягивая остатки тепла, но мой организм уже окончательно перешел в режим чистого, животного выживания, блокируя жалобы на дискомфорт. Селестия выглядела не лучше. Ее безупречная, директорская укладка превратилась в спутанное, грязное соломенное гнездо. На бледной щеке красовалась длинная, красная царапина от ветки, а ее светлые, бежевые походные брюки были безнадежно испорчены слоями въевшейся грязи, черной сажи от костра и засохшей рыбьей кровью. Она больше не была похожа на директора элитной школы. Она выглядела как выжившая после тяжелого кораблекрушения или побега из плена. И, парадоксально, в этом грязном, оборванном виде она вызывала у меня гораздо меньше раздражения, чем в своем стерильном, пастельном костюме с идеальной улыбкой. — Наш вектор движения — строго на северо-восток, — скомандовал я, сверяясь с компасом на своих ударопрочных, часах. — Мы пойдем параллельно руслу реки, ориентируясь на шум воды, но на безопасном удалении от края ущелья. Рельеф здесь нестабильный. Почва размыта. Если мы сорвемся еще раз, вправлять будет нечего. Собирать нас будут по кускам. Держитесь за мной, след в след. Если устанете, если начнется одышка или тахикардия — говорите сразу. Героизм здесь нерентабелен и ведет к повышению смертности. Мы начали подъем. Это был не поход. Это была изнурительная, монотонная, бесконечная битва с гравитацией, мокрыми, скользкими корнями, колючим кустарником, который рвал одежду, и чавкающей, вязкой грязью, норовившей засосать ботинки. Каждый шаг, каждое усилие отдавалось глухой, пульсирующей болью в моем левом плече, плотно прижатом к телу повязкой. Я прокладывал путь одной правой рукой, с силой отламывая сухие ветки, раздвигая колючки и прорубая нам дорогу сквозь заросли. Селестия шла сзади, тяжело, со свистом дыша. Она не жаловалась. Ни разу за всё утро. Никакого нытья о мокрых ногах или испорченном маникюре. Та уличная, жесткая девчонка с агрессивной татуировкой, которая, казалось, была надежно, навсегда похоронена под десятилетиями педагогического пафоса и ромашкового чая, сейчас взяла управление ее телом на себя. Спустя два с половиной часа непрерывного, изматывающего подъема по склону мы вышли на относительно ровное плато, густо заросшее древними, покрытыми толстым слоем серого лишайника дубами. Туман здесь был еще гуще, он плотным ковром стелился по земле, скрывая под собой узловатые корни и острые камни, превращая плато в минное поле. И именно здесь начались странности, которые окончательно добили мой внутренний ГОСТ. Сначала это было едва заметно. Я шел впереди, методично осматривая пространство на предмет опасности, и вдруг мой взгляд зацепился за папоротник. Обычный, зеленый, широкий лесной папоротник. Ничего примечательного. Но он... пульсировал. Его листья едва заметно, ритмично светились изнутри слабым, неоново-бирюзовым светом. В такт человеческому сердцебиению. Я остановился как вкопанный, нахмурившись так сильно, что заболел лоб. Мозг лихорадочно искал научное обоснование. — Вы тоже это видите? — тихо, с благоговейным ужасом спросила Селестия за моей спиной. В ее голосе звучала тревога, смешанная с восхищением. Я не ответил. Я медленно присел на корточки, потянувшись здоровой рукой к растению. Но стоило моим пальцам приблизиться к светящимся листьям на пару сантиметров, как свечение мгновенно погасло, словно кто-то перерезал невидимый провод питания. Папоротник снова стал обычным, мокрым растением. Обычная флора. Я выпрямился, и мое лицо превратилось в непроницаемую, каменную маску. — Аномалия, — констатировал я холодным, протокольным тоном, отказываясь принимать иную реальность. — Вероятнее всего, редкий вид биолюминесцентного грибка, паразитирующего на корнях. Либо искажение электромагнитного поля, вызванное залежами руды под нами. Или, что еще более вероятно, массовая оптическая иллюзия, вызванная нашей крайней усталостью, недоеданием и гипоксией. — Или магия, — твердо возразила Селестия, поравнявшись со мной. Она смотрела не на потухший папоротник, а куда-то вперед, в клубящийся туман. — Лес Эверфри всегда считался странным, непредсказуемым местом. Древним. Но после Игр Дружбы... после того, как Сансет высвободила из тиары столько энергии... ткань реальности здесь стала тоньше. Вы не можете вечно отрицать это, Сомбра, прячась за свои параграфы. Вы не могли этого не знать. Вы видели крылья, уши, свет. Вы видели, как законы физики ломаются. — Я видел массовый психоз, усиленный высокотехнологичными пиротехническими эффектами, мощными голограммами и, возможно, несанкционированным распылением галлюциногенов! — упрямо, сквозь стиснутые зубы процедил я, возобновляя шаг и с силой отбрасывая ногой ветку. Мой мозг отчаянно, цепко держался за остатки рационализма. Признать магию как факт означало признать, что мои правила, мои законы, мои ГОСТы — бессильны. Что Вселенную нельзя просчитать с помощью точных наук. А этого я позволить не мог. Это разрушило бы саму суть моего бытия. — Магия, Селестия, — бросил я через плечо, — это дешевая отговорка для тех, кто не способен понять и математически описать законы квантовой физики. Идемте. У нас нет времени на сказки. Мы прошли сквозь туман еще около мили, когда белая пелена внезапно расступилась, словно занавес, и мы оказались на краю глубокого, скалистого оврага. На дне этого провала, метрах в пятнадцати под нами, всё так же яростно ревела Эверфри-ривер, делая резкий, пенистый изгиб. Но главная проблема заключалась не в самом овраге. Проблема заключалась в том, что лежало поперек него. Это был огромный, древний, голый ствол упавшей секвойи. Дерево было исполинских размеров, абсолютно лишенное коры и покрытое толстым слоем черного, склизкого, гниющего мха. Оно образовывало естественный, но чудовищно опасный мост через пропасть. И самое главное — это был единственный путь на ту сторону, где, судя по моему компасу и топографической карте, впечатанной в мою память, находился наш лагерь. Обходить этот овраг означало потерять еще минимум сутки. Я подошел к краю бревна, прищурившись и аналитически оценивая структуру дерева. — Коэффициент сцепления близок к абсолютному нулю, — вслух произнес я свои сухие расчеты, глядя на мокрый мох. — Ширина ствола достаточна для постановки двух стоп взрослого человека, но полное отсутствие поручней, нестабильность древесины и сильный, порывистый боковой ветер делают переправу статистически неоправданным риском. Учитывая мою ограниченную подвижность, нарушение баланса из-за прижатой руки и гипотермию... — Вы боитесь, — резко перебила меня Селестия. Я резко повернулся к ней, сузив красные глаза. — Я не испытываю страха, Директор. Я оцениваю риски. И мои риски говорят мне, что падение с пятнадцатиметровой высоты на острые камни гарантирует нам летальный исход с вероятностью 98%. — Риски говорят, что если мы не перейдем этот овраг прямо сейчас, мы останемся здесь еще на одну ночь. Мы не найдем еды. Нас добьет гипотермия или дикие звери, — она посмотрела мне прямо в глаза, и в ее взгляде была абсолютная, стальная решимость, не терпящая возражений. — Мы пойдем вместе. Вы пойдете первым. Я буду идти сзади, вплотную, и страховать вас. Если вы потеряете равновесие, я схвачу вас за куртку и оттяну назад. Я издал короткий, лающий, полный презрения смешок. — Вы? Будете страховать меня? Селестия, при всем моем новообретенном уважении к вашему бандитскому прошлому, во мне сто девяносто фунтов живого веса и ни капли грации. Если я начну падать, вы физически не удержите меня. Я просто утащу вас за собой в эту пропасть. Снова. Мы повторим вчерашний цирк, только с летальным исходом. Она сделала шаг ко мне, вплотную, так, что я почувствовал запах прелых листьев и дыма от ее волос. — Значит, мы упадем вместе, Сомбра. Снова. Но я не собираюсь здесь умирать от холода только потому, что ваш идеальный калькулятор в голове выдал ошибку. Она обошла меня, подошла к самому краю бревна и, ни секунды не раздумывая, ступила на мокрый ствол. Мое сердце пропустило удар. Мой внутренний безопасник, ответственный за сохранение жизней, взвыл сиреной. — Стой, дура! — рявкнул я, напрочь забыв обо всех протоколах субординации и корпоративной этике. Но она не остановилась. Она шла медленно, раскинув руки в стороны для баланса, ставя ноги осторожно, прощупывая мох каждым шагом, но уверенно. Ветер трепал ее грязную, рваную рубашку, норовя сбросить в бездну. Один раз ее правая нога опасно скользнула по слизи, она покачнулась, и я инстинктивно дернулся вперед к краю, вытягивая здоровую руку, чтобы поймать ее. Но она напряглась, изогнулась и удержала равновесие. Через бесконечно долгие, мучительные три минуты, за которые я успел мысленно составить акт о несчастном случае на производстве, она благополучно ступила на твердую землю по ту сторону оврага. Обернулась ко мне, тяжело дыша. — Ваша очередь, Заместитель, — крикнула она сквозь шум реки, сложив руки рупором. — Или великий диктатор Кристальной Академии боится куска гниющего дерева больше, чем нарушения графика? Я стиснул зубы так, что они скрипнули. Эта женщина точно знала, куда бить. Она била по моему эго. По моим болевым точкам. Я не мог остаться на этой стороне. Не после того, как она прошла. Я подошел к бревну. Глубоко вдохнул влажный воздух, подавляя острую боль в левом плече, прижатом к груди. Правой рукой я до хруста в костяшках сжал край своей тактической куртки, чтобы иметь хоть какую-то точку опоры для мышц. Шаг. Еще шаг. Мох под тяжелыми ботинками был предательски скользким, как намыленный лед. Я категорически запретил себе смотреть вниз, на ревущую белую воду. Я смотрел только вперед, сфокусировав взгляд на фигуре Селестии, стоящей на том берегу. Мой мозг отчаянно, на пределе возможностей, пытался рассчитать центр тяжести, постоянно компенсируя отсутствие балансирующей левой руки. На середине пути, когда я завис над самой глубокой частью оврага, резкий, ледяной порыв бокового ветра ударил меня в спину. Моя правая нога, на которую опирался весь вес, поехала по слизи. Центр тяжести сместился. Я почувствовал, как мир с тошнотворным ускорением кренится в сторону бездны. — Сомбра! — крик Селестии прорезал шум ветра, полный ужаса. В долю секунды я принял единственно верное, математически обоснованное, хоть и унизительно болезненное решение. Я не стал пытаться удержать равновесие на ногах — это было невозможно. Я рухнул на колени прямо на бревно, вцепившись свободной правой рукой в мокрый мох с такой нечеловеческой силой, что пальцы свело судорогой, а ногти вонзились в гнилую древесину. Удар коленями о жесткое дерево отозвался ослепительной вспышкой боли, но я удержался. Я висел над пропастью, вцепившись в бревно одной рукой и сжав его ногами, словно клещ. — Ползите! — кричала Селестия с того берега. Она уже стояла на самом краю, вытянув руки в мою сторону, готовая вцепиться в меня мертвой хваткой. — Не вставайте! Ползите! И я пополз. Как жалкая гусеница, как ничтожное пресмыкающееся, игнорируя унижение, игнорируя боль в коленях и содранные в кровь пальцы правой руки, я миллиметр за миллиметром преодолел оставшиеся десять метров смерти. Когда до спасительного края оставался всего метр, Селестия упала на колени в грязь, вцепилась обеими руками в прочный воротник моей куртки и с нечеловеческой, отчаянной силой, с рычанием, рванула мою тяжелую тушу на себя. Я перевалился через край оврага и рухнул лицом на твердую, холодную, грязную землю. Мы оба лежали в грязи, тяжело дыша, уставившись в серое, равнодушное небо. — Коэффициент сцепления... действительно стремится к абсолютному нулю, — прохрипел я, глядя в небо и чувствуя, как колотится сердце в горле. Селестия, лежащая рядом со мной, внезапно, истерично рассмеялась. Это был не ее милый, директорский смех. Это был смех человека, который только что заглянул в глаза смерти, пересчитал ей зубы и плюнул ей в лицо. Я медленно повернул к ней голову и, к своему собственному глубочайшему ужасу, тоже усмехнулся. Моя ледяная маска, мой непробиваемый ГОСТ треснул по швам. В этот краткий миг мы были не идеологическими врагами. Мы не были директорами школ. Мы были двумя выжившими приматами, победившими гравитацию.

***

Тем временем. Кристальная Академия. Главный холл. Кризалис, в своем безупречном, приторно-добром, пастельном амплуа Декана Хризант Блум, стояла в самом центре главного холла. Она сложила руки на груди и с выражением абсолютного, ангельского, безмятежного спокойствия наблюдала за разворачивающейся перед ней катастрофой. Через огромные, тяжелые стеклянные двери в академию входила Высшая Аккредитационная Комиссия Департамента Образования. Впереди, чеканя шаг так, словно он шел на казнь, шел Инспектор Нейсей — высокий, сухой, желчный старик с лицом, напоминающим туго сжатый кулак. Его маленькие, колючие, поросячьи глазки-бусинки сканировали пространство в поисках малейшего нарушения дисциплины. Искать долго ему не пришлось. Главный холл Кристальной Академии, некогда гордость Сомбры, вымощенный до блеска натертым белым мрамором и украшенный строгими, симметричными академическими знаменами, превратился в филиал анархии, достойный постапокалиптического фильма. По прямой инициативе Хризант Блум, которая заботливо, с милой улыбкой подсунула Директору Каденс соответствующий указ на подпись два дня назад, холл был официально отдан студентам под "Свободную выставку креативного самовыражения в рамках программы снятия академического стресса". Мраморный пол, который уборщики раньше мыли трижды в день, был густо заляпан неоновой краской разных цветов. В самом центре холла, прямо под гербом Академии, громоздилась циклопическая, абстрактная скульптура. Она была сварена из деталей старых, распиленных школьных парт, сломанных микроскопов и увенчана настоящим, фаянсовым унитазом, из которого издевательски торчали пластиковые красные розы. Группа первокурсников, одетых в рваные, грязные лохмотья (их интерпретация "постапокалиптической моды будущего"), сидела прямо на мраморном полу вокруг ноутбука. Из динамиков на оглушительной громкости ревел экспериментальный индастриал, заставляя дребезжать оконные стекла. Каденс, бледная как мел, с трясущимися руками, стояла у входа, судорожно прижимая к груди планшет с расписанием экскурсии. Ее розовая, идеальная улыбка превратилась в болезненную, дергающуюся гримасу чистого ужаса. Она явно не ожидала такого масштаба и агрессивности "самовыражения". Когда она, не глядя, подписывала приказ, Хризант Блум сладким голосом говорила о "стенгазетах, акварельных рисунках и милых поделках из глины". Инспектор Нейсей остановился как вкопанный на пороге. Его челюсть медленно, с хрустом отвисла. Он медленно поднял руку с дрожащим от возмущения пальцем и указал на скульптуру с унитазом. — Директор Каденс... — его голос был тихим, но в этой ледяной тишине звенела смертельная угроза для любой карьеры. — Объясните мне... что... это... такое? Это элитная Кристальная Академия, гордость департамента, или притон для маргиналов и малолетних вандалов? Каденс заикалась, ее глаза в панике метались по холлу, ища спасения. — И-инспектор Нейсей... это... это арт-инсталляция! Да! Мы внедряем новые, прогрессивные методы эмоциональной разгрузки... Мы даем детям голос... Мы позволяем им сублимировать стресс... — Вы даете им площадку для вандализма и деградации! — рявкнул Нейсей так, что студенты с ноутбуком вздрогнули. Его лицо пошло красными, апоплексическими пятнами. — Я не вижу здесь академической дисциплины! Я не вижу здесь уважения к учебному заведению! Где ваши знаменитые ГОСТы?! Где хваленый порядок?! Где, черт возьми, ваш Заместитель Сомбра?! Почему он допустил этот вопиющий, немыслимый балаган?! Каденс вжала голову в плечи, словно ожидая физического удара. — М-мистер Сомбра... он сейчас... он временно отсутствует. Он сопровождает выездной кемпинг в Национальном парке Эверфри... ради укрепления дружбы между школами.. Нейсей посмотрел на нее так, словно она только что призналась в государственной измене и убийстве младенцев. — Вы отправили единственного компетентного администратора в лес жарить сосиски в день генеральной проверки?! Директор Каденс, ваша управленческая профнепригодность превосходит все мои самые смелые, самые пессимистичные ожидания! Комиссия немедленно приступает к тотальному аудиту! Кризалис, скромно стоящая чуть поодаль у колонны, медленно, незаметно для остальных, расплылась в абсолютно садистской, хищной улыбке победителя. Всё шло именно так, как она и планировала. Это было идеальное убийство репутации. Каденс только что собственноручно, под аплодисменты Кризалис, забила последний, ржавый гвоздь в крышку своего карьерного гроба. Кризалис изящным движением достала из глубокого кармана своего пастельного кардигана телефон, чтобы отправить Сомбре триумфальное сообщение с текстом "Шах и мат". Но ее взгляд зацепился за пустой экран. Сообщений не было. Ни вчера вечером, ни сегодня утром. Сомбра, этот маниакальный контрол-фрик, который по плану должен был писать ей каждые пять минут, требуя отчета о разрушениях, молчал уже целые сутки. Связь в Эверфри была плохой, это правда, но не отсутствовала полностью. В холодной груди Кризалис шевельнулось странное, неприятное чувство. Это не могла быть человеческая забота. Она думала что такое чувство у неё уже давно атрофировалась. Она думала что это был страх потерять свой главный, самый полезный инструмент. Свой административный якорь в этой реальности. Если с Сомброй что-то случилось в этом проклятом лесу, ее гениальный план по захвату контроля над школой терял всякий смысл. Ей нужен был он в кресле директора, чтобы легализовать ее план. Чтобы уничтожить то что она создала, то что у нее безжалостно забрали, когда её выбрасывали как ненужный мусор. Она быстро набрала номер. "Абонент вне зоны действия сети..."