Директор по совместительству

Холод Эверфри-ривер, пронизывающий до костей, внезапно исчез. Ощущение воды, заполняющей легкие, сменилось удушающей, липкой, тропической жарой. Я тяжело, с огромным усилием разлепил веки. В глаза тут же ударил слепящий, агрессивный солнечный свет, пробивающийся сквозь густые заросли каких-то гигантских, неестественно ярких папоротников. В ушах звенело, а голова раскалывалась, словно я пытался свести годовой баланс после бутылки дешевого абсента. Я обнаружил себя сидящим на краю глубокого, скалистого провала — сенота, на дне которого чернела вода. Мои руки были намертво привязаны грубой, грязной веревкой к тяжелому бетонному шлакоблоку. Мой мозг, даже находясь в состоянии острой гипоксии и бреда, автоматически отметил грубейшее нарушение техники безопасности на рабочем месте. — Я уже говорил тебе... что такое, блять, безумие? Голос прозвучал совсем рядом. Хриплый, надтреснутый, вибрирующий от сдерживаемой, психопатической энергии. Я медленно повернул голову. Прямо передо мной расхаживал взад-вперед абсолютно сюрреалистичный субъект. Драконикус из безумного сна... Но выглядел он иначе. Его волосы были выбриты в агрессивный, кривой ирокез. На нем была грязная, рваная фиолетовая майка, открывающая шрамы на руках, военные штаны карго и тяжелые берцы разного размера. Его глаза — один желтый, другой красный — безумно вращались, а в руке он поигрывал ржавым, зазубренным мачете. Он выглядел как карикатурный пират-наемник из дешевого шутера. — Безумие... — Дискорд остановился, драматично раскинув руки в стороны, и уставился на кого-то слева от меня. — Это, сука, точное повторение одного и того же ебаного действия! Раз за разом! Пиздец какой-то, в надежде на изменение! Я скосил глаза. Рядом со мной, на краю пропасти, привязанный к такому же шлакоблоку, сидел огромный, антропоморфный черный филин. У него были горящие, рубиново-красные глаза, а на перьях была накинута невероятно дорогая, расшитая золотом бархатная мантия, делающая его похожим на какого-то викторианского лорда. Филин выглядел крайне возмущенным, словно ему подали остывший чай. — Это... блять... есть... безумие! — выплюнул Дискорд, наклоняясь к самому клюву филина. — Когда впервые я это услышал, не помню, что за хуесос мне это сказал, я... бум! Убил его. Нахуй. Потому что у меня нет чувства юмора! Но потом... Он выпрямился, поигрывая мачете. — Потом я начал видеть это везде. Везде, куда ни глянь, эти ебанутые болваны! Они делают точно одно и то же! Раз за разом! И думают: «Нет, нет, нет, сука, в этот раз всё будет иначе!» С этими словами Дискорд с размаху, тяжелым ботинком ударил по шлакоблоку филина. Блок с противным скрежетом соскользнул с края пропасти. Черный филин издал высокомерное, аристократическое "У-ху!" и полетел вниз, в бездну, шурша своей дорогой мантией. Через секунду снизу донесся глухой всплеск. Я наблюдал за этой сценой с выражением абсолютной, непробиваемой скуки. Мой мозг, находясь в бреду, отказывался воспринимать этот цирк всерьез. Я отвернулся от пропасти и начал методично, с бухгалтерским интересом разглядывать ржавый гвоздь, торчащий из доски неподалеку. "Вероятность заражения столбняком в данных антисанитарных условиях составляет примерно восемьдесят процентов," — сухо констатировал я про себя. Дискорд, ожидавший, видимо, криков ужаса и мольбы о пощаде, резко обернулся ко мне. Улыбка сползла с его лица, уступив место искреннему, психопатическому недоумению. — Эй! — он сделал шаг ко мне. Я продолжал изучать гвоздь. — ЭЙ, БЛЯТЬ! — он подскочил вплотную, схватил меня грязными руками за подбородок и с силой рванул мою голову на себя. — Эй, придурок! Смотри на меня! СМОТРИ МНЕ В ГЛАЗА, МАТЬ ТВОЮ, КОГДА Я С ТОБОЙ РАЗГОВАРИВАЮ! Его зрачки расширились. Он дышал мне в лицо смесью дешевого табака и какого-то тропического безумия. Я не моргнул. Мое серое лицо оставалось маской холодного, канцелярского презрения. — Ваша агрессивная жестикуляция и несоблюдение личных границ, гражданин, классифицируются как грубое нарушение корпоративной этики, — ровно, не повышая голоса, произнес я. — Уберите руки. Вы пачкаете мне подбородок. Дискорд замер. Его глаз нервно дернулся. Моя бюрократическая реакция явно ломала его тщательно выстроенный образ безумного антагониста. Он отпустил мое лицо, отшатнулся назад, схватился руками за свой ирокез и истерично, надрывно рассмеялся. — О-о-о, ты у нас ебать какой особенный! Ты у нас ледяной! Ты думаешь, тебе плевать?! Думаешь, ты выше всего этого дерьма?! — заорал он, брызгая слюной. Он резко развернулся, подбежал к стене древних руин, заросших лианами, и сорвал с них широкие пальмовые листья. Под листьями оказались два огромных, глянцевых плаката. Я прищурился. На первом плакате, в крайне провокационной, выгибающей спину позе извивалась женщина с растрепанными темными волосами и хищными, пронзительными зелеными глазами. Ее грудь едва прикрывали тонкие, врезающиеся в смоляную кожу черные кожаные ремни, а бедра и ягодицы обтягивало рваное, полупрозрачное черное кружево, совершенно не оставляющее простора для воображения. Она томно приоткрыла губы, приглашая зрителя. Просто какая-то готическая девица с явной передозировкой витамина D, избытком похоти и острой нехваткой ткани в гардеробе. Но второй плакат заставил мою левую бровь микроскопически дрогнуть. Там красовалась белая женщина. Очень знакомая но одновременно нет... Она полулежала на каких-то шелковых подушках, абсолютно голая, если не считать тончайшего, влажного на вид, прозрачного золотистого шелка, который лишь подчеркивал пышность ее груди и изгибы широких бедер. На ее правом бедре, ничем не прикрытая, агрессивно светилась жёлтым татуировка солнца. Она смотрела с плаката томным, манящим, распутным взглядом, закусив пухлую нижнюю губу — зрелище, которое начисто невозможно было увидеть в реальности. — КОГО ТЫ, СУКА, ВЫБЕРЕШЬ?!! — истошно завопил Дискорд, тыча мачете то в один плакат, то в другой. Вены на его шее вздулись. — ЕЁ?! ИЛИ ЕЁ, БЛЯТЬ?! КАКАЯ ИЗ ЭТИХ СУЧЕК ТВОЕ ЕБАНОЕ БЕЗУМИЕ, СОМБРА?! ОТВЕЧАЙ! Я посмотрел на плакаты. Затем на беснующегося Дискорда. Снова на плакаты. Я тяжело вздохнул. — Знаете, в чем ваша главная проблема? — скучающим, монотонным тоном произнес я, глядя ему прямо в глаза. — Ваш маркетинговый подход абсолютно нерентабелен. Во-первых, обе представленные кандидатуры нарушают базовый дресс-код любого приличного заведения. Во-вторых, их анатомические пропорции на данных изображениях явно подверглись неумелой цифровой ретуши, что является введением потребителя в заблуждение. А в-третьих... Я презрительно скривил губы. — Этот выбор мне абсолютно не интересен. Оформляйте возврат средств. Ваша презентация — полная хуйня. Дискорд уставился на меня. Его челюсть медленно отвисла. Мачете в руке бессильно опустилось. Он смотрел на меня так, словно я только что на его глазах решил сложнейшее уравнение, используя вместо мела кусок мыла. — Ты... ты пиздец какой скучный, — выдохнул он, и в его голосе прозвучало искреннее, детское разочарование. Вся его аура опасного психопата мгновенно сдулась, как проколотый воздушный шарик. — Ты просто невероятно, феноменально унылый кусок серого картона. Я для тебя тут распинаюсь, блять, атмосферу создаю, а ты... Он обиженно пнул мой шлакоблок. Блок скрипнул по камням. — Эй, — я слегка приподнял бровь, глядя, как бетонный куб скользит к краю. — Коэффициент сцепления стремится к нулю. Это нарушение... Я не успел договорить. Блок сорвался в пропасть, с силой дернув меня за собой. Свист ветра в ушах. Чувство свободного падения. И полное, абсолютное отсутствие страха. Лишь легкое раздражение от того, что мне придется переписывать смету на закупку веревок, потому что эти оказались слишком прочными. Темнота снова поглотила меня.