Наследие тишины

Лодка мерно билась о тяжелые оловянные волны, и каждый удар отзывался в позвоночнике Гермионы тупой, выматывающей болью. Она сидела на корме, вцепившись пальцами в холодный борт, и наблюдала, как Азкабан медленно растворяется в густом утреннем тумане, превращаясь из острого чёрного зуба в невнятное серое пятно. Напротив неё, едва различимая в сумерках раннего часа, сидела Беллатрикс, закутанная в неподатливый министерский плащ, который был ей велик в плечах и пах нафталином и казённой чистотой. Лестрейндж не двигалась, её лицо было обращено к открытому морю, и Гермиона видела, как ветер треплет её угольные пряди, бросая их на бледные, почти восковые щеки. Беллатрикс щурилась от резкого солёного воздуха. В этом прищуре, в том, как судорожно её пальцы сжимали грубую ткань плаща, читалось физическое страдание от избытка пространства, которого она была лишена три года. — Перестань так дышать, Грейнджер, — не поворачивая головы, произнесла Беллатрикс, и не смотря на то что её голос, низкий и надтреснутый, утонул в шуме прибоя, Гермиона расслышала его отчётливо. — Ты вдыхаешь так много воздуха, будто боишься, что его отнимут. Это раздражает даже больше, чем скрип вёсел. Гермиона сглотнула, чувствуя на губах соль, и намеренно расслабила плечи, стараясь не смотреть на Беллатрикс слишком пристально, всё же иногда возвращая взгляд к её рукам, лежащим на коленях. На правом запястье Беллатрикс поблескивал тонкий серебряный браслет – магический ограничитель, соединённый с таким же браслетом на левой руке Гермионы, скрытым под длинным рукавом её мантии. Цепь была невидимой, но Гермиона ощущала её вес каждым нервным окончанием: любое резкое движение одной неизбежно отдавалось в теле другой, создавая странную, болезненную синхронность их существования. — Воздуха здесь достаточно для нас обеих, — ответила Гермиона; её голос прозвучал на удивление бойко, хотя внутри всё сжималось от предчувствия долгого пути вдвоем. — Привыкай. Нам предстоит провести в пути не меньше десяти часов до первой пересадки. Они сошли на берег в заброшенной бухте на севере Шотландии, где их ждал старый министерский портключ – погнутый медный чайник, валявшийся среди мокрого гравия и обломков ракушек. Беллатрикс ступила на твёрдую землю неуверенно, её ноги в грубых ботинках, выданных при выходе, подкашивались, и на мгновение она качнулась в сторону Гермионы. Та непроизвольно вытянула руку, чтобы поддержать её, но вовремя остановилась, и пальцы лишь скользнули по грубой шерсти плаща Беллатрикс, не коснувшись тела. Лестрейндж выпрямилась сама, бросив на Гермиону быстрый, колючий взгляд, в котором смешались гордость и физическая немощь, и этот взгляд заставил Гермиону поспешно отвернуться. Переход через портключ был жёстким; мир на мгновение превратился в круговерть изломанных линий и тошнотворного давления в груди. Когда они рухнули на пыльный ковёр безопасного дома в пригороде Лондона, Гермиона первой поднялась на ноги, отряхивая мантию от ворсинок и стараясь унять головокружение. Дом был старым, викторианским, если быть точнее, с высокими потолками и заколоченными окнами, через щели в которых пробивался тусклый дневной свет, выхватывая мириады пылинок, застывших в неподвижном воздухе. Беллатрикс осталась сидеть на полу, её дыхание было тяжёлым и прерывистым, а лоб покрылся испариной. Она оглядывала комнату с выражением глубокого, почти брезгливого любопытства, задерживаясь взглядом на выцветших обоях и плотных бархатных шторах, которые впитали в себя пыль многих десятилетий. — Значит, это и есть твоё безопасное гнёздышко, Грейнджер? — Беллатрикс наконец поднялась, опираясь рукой о спинку кресла, и её пальцы оставили чёткий след на пыльной обивке. — Слишком много углов. И этот запах... запах застоявшейся добродетели. Он всегда вызывал у меня тошноту. Гермиона прошла к кухонному уголку, где на полке стоял чайник и несколько жестяных банок. Она чувствовала потребность в каком-то простом, механическом действии, чтобы перебить нарастающее беспокойство. Она наполнила чайник водой, и звук льющейся струи показался ей неестественно громким в безмолвии комнаты. — Это место защищено заклинаниями, которые ты не смогла бы взломать даже в лучшие свои годы, — сказала Гермиона, не оборачиваясь, концентрируясь на том, как зажигается огонь на плите. — Здесь мы проведем ночь, а завтра утром отправимся в Париж. Там зафиксирован первый очаг «Наследия». Беллатрикс подошла ближе, и Гермиона кожей ощутила её присутствие – едва уловимое тепло и шелест ткани. Лестрейндж остановилась у окна, приоткрыв одну из планок ставней, и тонкая полоска света упала на её лицо, обнажая глубокие морщины вокруг рта и острый, хищный профиль. — Париж, — эхом отозвалась Беллатрикс; в её интонации промелькнула странная, почти человеческая нотка воспоминания, которая тут же исчезла под слоем привычной иронии. — Город гнили и духов. Там всегда было легко прятать концы в воду. Ты хоть понимаешь, Грейнджер, что ищешь? Эта ваша «подозрительная активность» – это не просто магия. Это шрамы на теле мира. А ты пытаешься лечить их пластырем из министерских отчётов. Она повернулась к Гермионе. Свет из окна теперь падал ей в спину, превращая её фигуру в тёмный, угрожающий силуэт. В её руке ничего не было, но Гермиона видела, как её пальцы непроизвольно сжимаются и разжимаются, повторяя привычное движение – поиск палочки, которой у неё больше не было. — Я понимаю, что нам нужно работать вместе, если мы хотим выжить, — Гермиона поставила две чашки на стол, её движения были скупыми и точными. — И я понимаю, что ты голодна. Садись. Еда в буфете. Беллатрикс посмотрела на чашку с дешёвым чаем, потом на Гермиону, и на её лице отразилась сложная гамма чувств, которую та не смогла расшифровать. Это не была благодарность, скорее – озадаченное признание того факта, что её враг заботится о её базовых потребностях. Она без энтузиазма села за стол, неохотно выдавая движениями вынужденную капитуляцию и признание своей временной зависимости от этой молодой женщины с испачканными чернилами пальцами. — Знаешь, — тихо произнесла Беллатрикс, глядя на пар, поднимающийся от чашки. — У тебя на шее пульсирует жилка. Каждый раз, когда я подхожу ближе, она бьётся быстрее. Ты можешь сколько угодно контролировать свой голос, Грейнджер, но твоё тело – плохой лжец. Оно помнит подвал поместья Малфоев гораздо лучше, чем твоя голова. Гермиона замерла с чайной ложкой в руке. Она чувствовала, как кровь приливает к лицу, но всё же эта прямолинейность бывшей Пожирательницы уже была учтена Гермионой ещё до отъезда в Азкабан, хотя и ощущалась здесь, на тесной кухне, под аккомпанемент закипающего чайника, натянутой струной, готовой лопнуть от малейшего колебания.