Псих

— Пожалуйста, Феликс. Только я могу сказать точно где это место. Он был прав. Блондин серьезно задумался, проговаривая только что сказанные слова пациента. Возможно, Ликса заприметят в чем-то неладном, так как второй человек из этой палаты исчезнет. Но спасти Хёнджина было превыше всего. — Я не буду в этом участвовать, — произнёс Феликс, встречаясь с испуганным взглядом, — но я помогу тебе самому сбежать. Су Хён улыбнулся, мысленно представляя свой побег: как он наконец выберется на свободу, и ощутит свежий воздух, который будет проскальзывать между волосами, растрепывая их в разные стороны. — Сегодня моя вечерняя смена, я оставлю открытой твою дверь, а ночью ты сбежишь, — Феликс задумался, — Будь аккуратнее, сегодня слишком бдительный врач на смене. Тот кивнул головой, внимательно слушая указания. Обменявшись доброжелательными улыбками, Ликс удалился. Голова снова была загружена, внутри всё грохотало. Нужно подождать и вскоре он будет держать Хёнджина за руку. И никогда её не отпустит. *** (Второе лицо) Тебя раздели. Посадили в ванну. Вымоли, но от этого грязь ни куда не ушла. Теперь сзади, также без одежды сидит самый страшный человек в твоей никчемной жизни — не внешностью, а памяти. Его руки проводят по твоим плечам. Медленно. С нажимом, будто проверяя находишься ли ещё в сознании. В этом жесте не было даже намёка на искренние светлые чувства. — Хёнджин, не трясись ты так, я тебя не укушу, — парень смеялся, забавляясь своим контролем. Вы ещё долго лежали в ванне, слушая ели уловимый поток теплый воды из крана. Тебе было противно. Слишком ужасно. Нет. Это нельзя было назвать болью, это всё ты воспринимал как должное наказание. За побег из больницы, за побег от Феликса. Бан Чан потягивал вино из фужера, почти проливая на себя. Для него это было развлечением, которого он лишился на месяц. Чан привстал, цепляя вокруг бёдер полотенце. — Давай, пошли. Ноги по прежнему были слабыми, а запястья всё также ныли. Ты поднялся, пытаясь аккуратно вступить на пол, дабы не упасть и не разбить голову об холодный кафель. — Живее! — Ты вздрогнул, из-за всех сил себя поторапливая. Плотно затянув полотенце, последовал за Чаном. Комната была в дух шагах. Тёмная. Знакомая. Слишком душная. — Ложись. — Твои глаза с ужасом устремились в чужие, а голова непроизвольно начала отрицательно махать из стороны в сторону. Капля скатилось по щеке, оставляя соленую дорожку. Руки задрожали, а в голове ярким пламенем вспыхнули воспоминания. — Нет, — тихий шёпот пронесся по комнате. *** (Третье лицо) Дверь машины хлопнула слишком громко. Феликс, сжав кулаки, принялся осматривать местность. Ноги сами бежали из стороны в сторону, а глаза цеплялись за каждую мелочь. Воздух казался плотным. Вокруг — пустота. Только его машина и парень возле неё. — Су Хён! — позвал Ли, — ты что стоишь? Парень лишь хмыкнул, медленно подходя ближе. — Его здесь нет. Феликс замер, вопросительно уставившись на Су Хёна. В больнице он казался беззащитным парнем, но сейчас от него исходила холодная уверенность, почти эгоизм. — С чего ты так решил. — Когда я видел окна, то там не было столько дубов. Только сосны, — он вздохнул, будто возвращаясь обратно в тот момент. — Поехали от сюда. Машина с неким визгом двинулась дальше, не смея останавливаться. Су Хён внимательно смотрел в окно, быстро просматривая деревья и сооружения за ними. Сбежать у этого парня не составило труда, даже в больнице до сих пор не знали о его побеге. Сейчас он наконец почувствовал вкус свободы, и обязан отдать должное Феликсу за эту возможность. Они ехали долго, время будто растягивалось, не позволяя как можно быстрее отыскать Хёнджина. Прошло слишком много времени с того дня как входная дверь захлопнулась, оставляя квартиру без тихого, почти скромного парня. — Останови здесь! *** (Второе лицо) Твои руки снова ощутили холодный метал. Всё тело было обмотано цепью, лишая любых попыток вырваться. Оно повторяется. Сново. Чужие руки проводят по телу, касаясь чувствительных мест. Полотенце, которое было единственным прикрытием, давно было отброшено в угол комнаты. Если в ванне было тепло, то сейчас по телу проходила дрожь. И трудно было понять — от холода ли. Губы Чана касались шеи, иногда губ. Жёстко. Почти болезненно. Прикус — такой, что следовало бы закричать. Но ты молчал. Это было наказанием. Твоим наказанием. — Теперь ты только мой, навсегда. — Шёпот не был успокаивающем - он резал слух . Чан играл. Но правила были только для других. Он не спешил. Он знал, что ты слышишь каждый его вдох. Что чувствуешь каждую паузу. Он спустился ниже, дотрагиваясь до самого чувствительного. Движение были не лаской. Давлением. Властью. Он делала всё медленно, как будто наслаждался не телом, а реакцией. Твоей растерянностью. Твоей тишиной. Рука скользнула вдоль органа, мучая, забавляясь тем, что это «приятное», совсем не являлось им. Ты выгнулся, и звон цепей прошёлся по комнате, будто подтверждая: выхода нет. — Тише, — почти ласково. Почти. И от этого «почти» стало страшнее. Когда твои ноги были запрокинуты на чужие плечи, всё произошло слишком быстро. Он вошёл грубо, почти без предупреждения. Боль пронзила твоё тело, заставляя издать крик. Он не замедлился. В его дыхание не было сомнения. Такой, как он, не привык останавливаться. Руки скованы. Просить бесполезно. Остановить — невозможно. И ты понял, дело не в цепях. Не в том, что ты прикован к кровати. Дело было в его контроле. В том, что внутри постепенно становилось всё тише. Но эту тишину приврал неожиданный звук, будто выстрел — сухой, резкий. Чан замер. Его пальцы сжались сильнее, словно пытаясь удержать не тебя, а ситуацию. Тяжёлое дыхание оборвалось. Он прислушивался. Впервые за всё время — не ты, а он. Его взгляд изменился. В нём промелькнула что-то новое. Не ярость, не желание и не власть. Настороженность. Ты пошевелиться, и теперь звук цепей не был таким давившим, а натянутым. Казалось, что ещё чуть чуть и они разорвутся. Где-то за стеной послышался ещё один звук. Почти рядом. И сейчас было отчетливо слышно, как уверенность Чана начала трескаться. А вместе с этим и твой страх.