Северный ветер

Они шли ещё несколько часов. Солнце клонилось к закату, когда лес вокруг начал меняться. Сосны становились выше, мрачнее, их стволы обвивал седой мох, свисающий косматыми прядями до самой земли. Воздух сделался влажным, тяжёлым, напоённым запахом прелой листвы и хвои. А потом появился он. Запах. Сначала Торвальд подумал, что ему чудится — слишком долго они тащили брата, слишком вымотались. Но запах усиливался с каждым шагом. Сладкий, дурманящий, проникающий, казалось, прямо в кости. Он щекотал ноздри, заставлял сердце биться чаще, а кожу покрываться мурашками. Так пахнет весенний мёд, смешанный с цветами, с чем-то тёплым, живым, невероятно желанным. — Что за... — Ингвар замер на месте, хищно втягивая ноздрями воздух. Его зрачки расширились настолько, что затопили радужку чернотой. Он побледнел, потом резко покраснел и снова побледнел. Руки его, всегда спокойные и уверенные, дрогнули. — Чуешь? — выдохнул Рагнар, и в его голосе пропали все игривые нотки. Осталась только дикая, первобытная жажда. Он оглядывался по сторонам, как затравленный зверь, и ноздри его раздувались, ловя этот пьянящий аромат. Торвальд вцепился в руку старика так, что тот взвизгнул. Старший ярл знал этот запах. Он слышал о нём из древних саг, которые скальды пели у костров долгими зимними ночами. Запах истинной пары. Запах омеги, созданной для тебя самой природой. — Истинная... — прошептал он одними губами, и в его душе, закалённой в сотнях битв, что-то дрогнуло и рухнуло. — Этого не может быть, — отрезал Ингвар, но голос его дрогнул и сорвался. — Мы не чуем одну на всех. Это против законов природы. Мы ошибаемся. Это просто какой-то цветок. Болотные испарения. — Цветок? — Рагнар рассмеялся, но смех вышел хриплым, безумным. — Ты сам-то в это веришь, брат? У меня руки трясутся! Я, Рагнар Ярл, который держал секиру, когда стрела торчала из плеча, не могу унять дрожь! Это не цветок! Хальвар, находившийся в полубессознательном состоянии, вдруг дёрнулся на носилках. Его грудь вздымалась часто и неровно, ноздри раздувались, обоняя то же, что и братья. Он издал горловой стон, полный муки и желания. Его тело, изломанное, окровавленное, умирающее, отреагировало на зов быстрее разума. — Что происходит? — прохрипел он, открывая мутные глаза. — Кто... где она? Старик попытался вырваться и убежать, но Торвальд держал мёртвой хваткой. — Отпусти, господин! — взмолился дед. — Я же говорил — нечистое место! Она не просто ведьма, она... у нее страшный дар! — Веди дальше, — приказал Торвальд, и голос его звучал глухо, как из могилы. — Теперь тем более веди. Оставшийся путь они проделали как во сне. Наваждение становилось сильнее с каждым шагом. Мысли путались. Перед глазами вставали видения — смутные образы, от которых бросало в жар. Они чувствовали её. Совсем близко. В сознании каждого из братьев творилось невообразимое. Торвальд стискивал челюсти так, что скулы, казалось, треснут. Он пытался удержать контроль, вцепиться в реальность, но запах размывал границы. «Я слишком стар для этого, — билась в голове отчаянная мысль. — Моё время прошло. Я должен править, вести клан, защищать братьев. А не стоять здесь, дрожа как мальчишка, впервые учуявший течку. Но эта... она не просто омега. Она моя. Я чувствую это каждой клеткой, каждой каплей крови. Я готов убивать за неё. Я готов умереть за неё. А она там, за этими деревьями, и даже не знает, что мы идём. Если это безумие — я не хочу обратно». Ингвар лихорадочно просчитывал, анализировал, но разум тонул в этом сладком дурмане, как в зыбучих песках. «Истинная омега. На всех четверых. Этого не может быть, но это есть. Научное объяснение? Его нет. Есть только факт: мы чувствуем одно и то же. Если она достанется одному — союз рухнет. Торвальд не уступит, Рагнар взбесится, Хальвар, если выживет, будет драться до смерти. Мы перережем друг друга. А если... если мы поделим? Глупость, невозможность. Омегу нельзя делить, как добычу. Но если она сама... если ей суждено связать нас всех в один узел? Что тогда? Это слабость или новая сила? Пока ясно одно: без неё мы уже не сможем». Рагнар не пытался анализировать. Он просто горел. Его кровь кипела, сердце колотилось, как бешеное. «Где ты? — мысленно кричал он, вглядываясь в лес. — Покажись! Дай мне увидеть тебя! Я хочу коснуться твоих волос, вдохнуть твой запах у самой кожи, прижать тебя к себе так, чтобы ты стала частью меня. Ты будешь моей. Нет, нашей? Да какая разница! Главное, чтобы ты была. Живая, настоящая. Я покажу тебе Юг. Море, солнце, цветущие сады. Ты будешь смеяться, и этот смех станет для меня дороже всех сокровищ мира. Только не исчезай. Только дождись». Хальвар, бредя, метался в лихорадке, но даже сквозь пелену боли и забытья он чувствовал это. «Моя... — пульсировало в висках в такт сердцебиению. — Моя девочка. Та, кого я ждал всю жизнь. И я умираю. Я не могу умереть сейчас, когда нашёл тебя. Держись, Хальвар. Ты должен выжить. Ради неё. Ты построишь ей дом. Самый крепкий дом на свете. Ни один ветер, ни один враг не посмеет приблизиться. Ты будешь её скалой. Только позволь. Только выживи». Они вышли к озеру неожиданно. Лес расступился, и взору открылась тёмная гладь воды, в которой отражалось багровое закатное небо. Вода была настолько чёрной и неподвижной, что казалась зеркалом в оправе из вековых сосен. А на берегу, у самой кромки леса, стояла изба. Старая, но крепкая, сложенная из тёмных брёвен, с резными наличниками и аккуратной крышей, поросшей мхом. Из трубы вился тонкий дымок. В окнах горел свет — тёплый, уютный, манящий. — Вот здесь, — прошептал старик, пытаясь освободиться из хватки Торвальда. — Пустите теперь. Я своё дело сделал. — Жди здесь, — приказал Торвальд, не глядя на него. Все его внимание было приковано к двери избы. Они оставили старика с воргами и носилками, а сами, поддерживая Хальвара, двинулись к дому. С каждым шагом запах становился сильнее, невыносимее. Он заполнял лёгкие, туманил разум, заставлял забыть обо всём на свете. Торвальд толкнул дверь, не постучав. Внутри было тепло и пахло травами — сушёной мятой, ромашкой, ещё чем-то горьковатым и терпким. В очаге весело потрескивал огонь, отбрасывая пляшущие тени на стены, увешанные пучками растений и кореньями. У широкого стола, спиной к двери, стояла девушка. Она растирала что-то в каменной ступке, сосредоточенно и размеренно. Услышав грохот открывшейся двери, она обернулась. Время остановилось. Это была не старуха-ведьма, которую они ожидали увидеть. Совсем юное создание, почти девочка на их грубый, видавший виды взгляд. Но девочка эта была прекрасна той дикой, пугающей красотой, от которой у альф перехватывает дыхание. Огромные глаза цвета горного озера — тёмно-синие, с поволокой, в обрамлении густых чёрных ресниц. В них сейчас читалось удивление и лёгкий испуг, но не более. Тонкие брови вразлёт, точёный нос, бледные, чуть припухлые губы. Тёмные волосы, отливающие синевой воронова крыла, были заплетены в неряшливую косу — так, что несколько непослушных прядей падали на высокий лоб. На ней была простая льняная рубаха, расшитая по вороту незатейливым узором, и тёмная шерстяная юбка. Босая. Хрупкая. Беззащитная. Четверо альф замерли на пороге, и мир для них перестал существовать. Мощь, закалённая в сотнях битв, ярость, ум, хитрость — всё это рассыпалось в прах под её взглядом, даже не взглядом — просто присутствием. Инстинкт взвыл с утроенной силой, заглушая голос разума: «Моя! Моя! Моя!» Торвальд почувствовал, как когти удлиняются, прорывая кожу на пальцах — впервые за много лет он потерял контроль над звериной сущностью. Ингвар замер, боясь пошевелиться, потому что одно движение — и он кинется, сметая всё на пути. Рагнар уже шагнул вперёд, не в силах совладать с собой. Ещё мгновение, и они бы разорвали друг друга, чтобы подойти, коснуться, вдохнуть этот сводящий с ума аромат прямо с её кожи. Но Хальвар, висевший на плечах братьев мёртвым грузом, застонал так громко и жалобно, что звук этот пробился сквозь пелену наваждения. Кровь капала на чисто выметенный пол, оставляя тёмные пятна. Девушка перевела взгляд с них на раненого — и всё изменилось.