Рейтвинский мясник

      В палату вошёл доктор Торм — тот самый монстр с механическими руками, которого Мацуки видел накануне в залитом кровью амфитеатре. Казалось, даже воздух внутри сгустился при его появлении, и стало почти невозможно дышать. Малус Торм подошёл к койке, склонился над пациентом. От него пахло формалином, старой кровью и чем-то сладковато-гнилостным. — Мда, — проскрипел Торм, ощупывая Мацуки механическими пальцами. Осторожно, почти нежно — но от этого касания металла хотелось кричать. — Жар, слабость, помутнение рассудка... Классическое воспаление чёрной желчи. Гуморальный дисбаланс. Ясное дело: чувствительная натура, переизбыток впечатлений, тонкая душевная организация... Всё это порождает избыток флегмы и гнилостных соков в теле. Он выпрямился, и металлические пальцы защёлкали, перебирая варианты. — Будем пускать кровь. Очистим организм от дурных соков, восстановим равновесие. Лидвин, принеси лоток для крови, — обратился он к медсестре. — И приготовься держать пациента. Лидвин заколебалась. — Доктор... он слишком слаб. Если вы сейчас пустите ему кровь... — Ты сомневаешься в моём методе? — Торм медленно повернул голову. Стёкла очков блеснули. — Я лечу так уже много лет. Все великие врачи древности лечили так. Гиппократ, Гален... Они знали толк в гуморальной теории. Медсестра не должна учить врача. Делай, что велено. Сестра Лидвин опустила глаза. — Да, доктор. Она принесла медный лоток. Поставила на тумбочку. При его виде Мацуки побледнел, зрачки расширились от ужаса. — Не надо... — прошептал он одними губами. — Пожалуйста... не надо... — Тш-ш-ш, — Малус Торм уже засучивал рукав его больничной рубашки. — Это пойдёт тебе на пользу. Мы выпустим всю дурную кровь, и ты сразу почувствуешь облегчение. Он выбрал палец с самым тонким и острым лезвием. — Лидвин, держи его руку. Медсестра послушно захватила предплечье Мацуки своими вывернутыми пальцами, прижала к постели. Привычно. Как делала сотни раз до этого. Мацуки дёрнулся, но сил сопротивляться не было. Лезвие вошло в вену. Мацуки вскрикнул — не столько от боли, сколько от ужаса. Тёмная кровь закапала в лоток с металлическим звоном. — Отлично, — довольно кивнул Торм. — Видишь, какая тёмная? Гнилая. Мы вовремя спохватились. Он вытащил из нагрудного кармана старинный хронометр, зажал в руке. Стрелка, пульсируя, побежала по кругу. Минута. Мацуки смотрел на лоток. Кровь всё капала. В ушах начало звенеть — тонко, противно, на одной ноте. Вторая минута. Комната поплыла. Стены качнулись, Торм расплылся в серое пятно, только стёкла глаз горели ровным холодным светом. Мацуки зажмурился, но и под веками всё кружилось. — Тошнит... — выдохнул он. Голос прозвучал чужим, далёким. — Нормальная реакция, — донёсся голос Торма будто сквозь вату. — Организм очищается. Третья минута. Мацуки уже не понимал, где он. Перед глазами то темнело, то вспыхивали цветные пятна. В ушах звенело так, что голоса Торма и Лидвин превратились в неразборчивый шум. Сердце колотилось где-то в горле — быстро, часто, неровно, как заяц в силках. Он попытался вздохнуть глубже, мир перед глазами поплыл. Четвёртая минута. — Доктор... — голос Лидвин пробился сквозь звон. — Доктор, посмотрите на него! Мацуки почувствовал, как мишка выскальзывает из ослабевших пальцев. Тело стало ватным, невесомым. Он хотел сказать «хватит», но язык не слушался. Хотел открыть глаза — веки не поднимались. Тьма накатывала волнами. Сначала края зрения почернели, сузились до тоннеля. Потом тоннель схлопнулся. — Лидвин, держи руку, я не закончил... — Доктор! — её крик был наполнен отчаянием, мольбой. — Достаточно! Последнее, что услышал Мацуки, проваливаясь в чёрную пустоту, — собственное сердце. Оно билось где-то далеко-далеко, быстро-быстро, а потом звук начал удаляться.

***

      Торм недовольно цокнул языком. — Обморок. Обычная вагусная реакция. Ничего страшного. Лидвин смотрела на Мацуки. Его лицо было белым как бумага. Губы — синими. Грудная клетка еле заметно вздымалась. — Доктор... он потерял много крови. — Ровно столько, сколько нужно, — отрезал Торм. — Наложи давящую повязку. Если жар не спадет к вечеру — повторим. Он вышел, волоча мантию по полу. Лидвин стояла, глядя на лоток с кровью. На Мацуки, который уже почти не дышал. На свои руки — жуткие, вывернутые, которыми она сама только что держала пациента, пока его убивали. Внутри что-то шевельнулось. То, что молчало годами. "Доктор убивает. Я... я помогаю убивать. Это... неправильно... Это неправильно!" Впервые за много лет ей самой стало по-настоящему страшно.