Рейтвинский мясник

             Первое, что ощутил Мацуки, начав приходить в себя — сильную ноющую боль в затылке, словно его стукнули головой о наковальню. Он повернул голову — боль усилилась, запульсировала, прострелила висок, и к горлу подступила тошнота. Он вернул голову в исходное положение и слабо застонал. Кто-то заботливо поднёс к его рту деревянную кружку с водой. Мацуки пил жадно, захлёбываясь, не чувствуя вкуса. Вода была тёплой и затхлой, но он этого не замечал. — Цай, — слабо позвал он, не открывая глаз. — Сколько сейчас времени? Я проспал? Он разлепил тяжёлые веки. Пальцы Цая, подавшие ему кружку, выглядели какими-то покорёженными: похоже, он где-то здорово ободрал себе кожу и сломал пару пальцев. — Где ты так? — спросил Мацуки, окончательно приходя в себя. Он слегка приподнял голову, чтобы посмотреть на Цая — и тут же с криком уронил её обратно на подушку. Деревянная кружка выпала из его рук, расплескав воду на одеяло, и, с громким стуком ударившись об пол, укатилась под кровать. Перед ним был не Цай. И он был не дома. Стоявшее рядом с его постелью существо выглядело как сестра милосердия, вставшая из гроба. На ней было старомодное платье, которое сейчас можно увидеть только в музее или на старых пожелтевших фотокарточках, — очень ветхое и грязное, сплошь покрытое бурыми пятнами, о происхождении которых было лучше не знать. Цветом кожи она тоже напоминала мертвеца, а её руки были неестественно вывернуты в нескольких суставах. Но самое страшное заключалось в том, что у этой женщины не было лица. Вернее, оно было туго забинтовано и полностью скрыто под странным головным убором, оставляющим открытым только кончик носа и рот с синюшными губами. Увидев, что пациент пришёл в себя и что он её боится, она отошла на шаг в сторону и спросила: — Ты очень долго спал. Тебе уже лучше? Голос был тихим, ласковым, как у настоящей медсестры, которая всю жизнь проработала в детском отделении. Мацуки осторожно кивнул в ответ и тут же спросил: — Что это за место? — Это Дом Исцеления, милый. Здесь о тебе позаботятся. — А Цай тоже здесь? — Цай? — Она на секунду задумалась. — Это твой мишка? Нет, его здесь нет. Но ты можешь взять себе другого. Она подошла к большому шкафу у стены и сняла оттуда плюшевого медвежонка. Мацуки только сейчас заметил, что все шкафы в этой комнате заставлены детскими игрушками. Плюшевые медведи и тряпичные куклы, аккуратно рассаженные в ряд, грустно смотрели оттуда своими пуговичными глазами, а на полу валялись разбросанные кубики и мячи — но не было ни одного ребёнка, который мог бы с ними поиграть. Все кровати стояли пустые, кроме той, где сейчас находился он сам. — Вот, возьми. — Медсестра протянула ему мишку. — Когда-то его любила одна маленькая девочка. Она очень боялась, плакала по ночам. Но теперь ей хорошо, доктор Торм сделал, чтобы она больше не страдала. Она вложила медвежонка Мацуки в руки, и тот машинально его обнял. — Прижимай его к себе, когда тебе будет страшно. "Мне уже страшно", — подумал Мацуки. Словно что-то неожиданно вспомнив, он произнёс: — Мне нужно идти. Меня там ждут. В ответ медсестра снова покачала головой. — Ты не здоров, милый. Тебе нужно остаться здесь. Доктор знает, как тебе помочь. Скоро он освободится и осмотрит тебя. Осмотр доктора в планы Мацуки не входил. Он боялся врачей и медицинских инструментов. И особенно ему не хотелось иметь дело с персоналом этой странной больницы. Превозмогая боль во всём теле, он немного привстал и попытался слезть с кровати, но длинные крючковатые пальцы тут же вцепились в его плечи и с силой прижали к подушке. Мацуки дёрнулся, но хватка была мёртвой — не вырваться. — Тебе никуда нельзя отсюда уходить, — строго произнесла медсестра, и в её голосе прорезались металлические нотки. — Ты нездоров. Тебе нужно к доктору. Она нависла над ним, и хотя из-под её чепца не было видно глаз, Мацуки чувствовал, что она смотрит. Оценивает. Ждёт. — Если будешь пытаться вставать, — добавила она чуть мягче, почти участливо, — мне придётся дать тебе очень сильное успокоительное. А оно невкусное. И после него долго спишь. Ты ведь не хочешь снова спать? Мацуки замер, похолодел. — Не хочу, — прошептал он. — Вот и умница. — Медсестра погладила его по голове своей жуткой рукой — и от этого жеста почему-то стало ещё страшнее. — Лежи тихо. Доктор скоро придёт. Она вышла, закрыв за собой дверь. Несколько секунд Мацуки лежал неподвижно, считая удары сердца. Раз. Два. Три. Четыре. Пять... Когда шаги за дверью затихли, он снова вскочил с кровати. Слишком резко: в глазах потемнело, комната поплыла перед ним, ноги стали ватными. Но времени долго приходить в себя не было. Собрав силы, Мацуки рванул к дальнему концу флигеля, где располагалась дверь, выходящая в больничный двор. К его счастью, она была незаперта, и он смог выйти наружу.

***

Двор оказался кладбищем. Насколько хватало глаз — всюду могилы. Простые каменные надгробия, разрушенные плиты, поросшие мхом, жуткие склепы, покосившиеся от времени. На многих были грубо высечены символы, значения которых Мацуки не понимал. Всё вокруг тонуло во тьме, но она была какой-то необычной — тяжелой, тягучей, похожей на клубящийся серо-зелёный туман. Он стелился по земле, лизал надгробия, забирался в щели склепов. Мацуки боялся кладбищ не меньше, чем больниц. Ноги приросли к порогу, сердце колотилось где-то в районе горла. Но позади была Лечебница. Он оглянулся. Тёмные окна, заколоченные двери, тишина, в которой чудились шаги. "Там страшнее", — понял он. Мацуки сглотнул, набрался смелости и шагнул в туман. Но тут же замер. Впереди, из серо-зелёной мути, начали проступать фигуры. Высокие, чёрные, вытянутые — похожие на тени, только живые. Они не двигались. Просто стояли полукругом, перекрывая путь к воротам. Ждали. Мацуки сделал шаг вперёд. Тени шагнули следом. Кольцо сжималось. Он попробовал ещё раз — тени снова двинулись. Медленно, неумолимо, будто знали, что он никуда не денется. "Что, если рвануть на полной скорости? Успею мимо них пробежать?" — лихорадочно соображал Мацуки, прикидывая расстояние до ворот. Но тут же напомнил себе: "Не успеешь. Ты же последний по бегу. Неудачник!" - последнее слово прозвучало у него в голове голосом Цая. Тени подобрались совсем близко. Мацуки почувствовал исходящий от них холод — могильный, пробирающий до костей. Лёгкие сжались, дышать стало трудно. "Нельзя подпускать их. Это будет конец". Он развернулся и забежал обратно внутрь, надежно прикрыв за собой дверь. Сердце колотилось так, что, казалось, сейчас выпрыгнет из груди. "Что я за неудачник, правда?", подумал Мацуки, сползая по стене на пол. Он посидел так секунд пятнадцать, размышляя, что ему делать дальше. Потом вдруг сообразил: можно попробовать пройти через здание и выйти через главный вход. Прислушался, и не услышав за дверью шагов, вышел в коридор.

***

Коридор был длинным и прямым, тонущим в полумраке, в конце которого брезжил свет — тусклый, неверный, но всё же свет. Оттуда же доносились какие-то звуки. Невнятный гул, в котором угадывались голоса, а потом — чей-то громкий стон, полный боли. Мацуки крался, прижимаясь к стене. Сердце колотилось где-то в горле, но выбора не было. Назад — только в палату с игрушками. Вперёд — может быть, выход. Свет становился всё ярче. Стоны — громче. Теперь уже можно было разобрать отдельные слова. Неразборчивые. Чужие. Он дошёл до конца коридора. Дверной проём. За ним — пространство, полное света. Мацуки шагнул внутрь. И пожалел об этом на всю оставшуюся жизнь.

***

Перед ним был анатомический театр. Ряды деревянных скамей поднимались вверх амфитеатром. Когда-то здесь, наверное, сидели студенты, жадно ловившие каждое слово лектора. Теперь скамьи пустовали. Покрытые пылью. Кое-где — тёмные пятна, въевшиеся в дерево. В центре, в круге света, стоял операционный стол. На нём лежала человеческая фигура. Беспомощный, обнажённый, залитый кровью пациент безумного доктора. Вернее, то, что от него оставалось. Его руки свисали вниз, безжизненные, уже синюшные. Грудь едва вздымалась. Он уже почти не кричал — только глухо, на выдохе, стонал. Звук, от которого у Мацуки подкосились ноги. А рядом с ним стояло живое воплощение кошмара. Высокая, даже очень высокая фигура в полинялой чёрной мантии, теперь бурой от въевшихся пятен крови. На шее — кружевное жабо, некогда изящное, теперь заляпанное, грязное, потрёпанное временем. Лицо — если это можно было назвать лицом — скрывали массивные круглые стёкла наподобие очков, впаянные прямо в серую пергаментную кожу. Разглядеть за ними глаза было невозможно. Руки монстра были механическими, на шарнирах. Вместо пальцев — набор скальпелей, игл, пилочек, с которых тонкими струйками стекала кровь. Он уже не резал. Он заканчивал. Стоял и смотрел на дело рук своих с выражением... удовлетворения? восторга? — Страх покидает плоть последним, — объяснял он сгрудившимся вокруг него медсестрам, таким же жутким, как и та, что приходила сегодня в палату. Его голос был низким, скрипучим, но почти ласковым. — Но если сделать разрез под нужным углом... видите? Душа задерживается ровно на три удара сердца дольше. Три удара чистого, невыразимого страдания. Идеальный дар Шар... Он поднёс что-то к глазам, рассматривая на свет. Мацуки не понял, что именно. И слава богам. К горлу подкатила тошнота. Мир покачнулся. Ноги стали ватными, будто их налили свинцом. Он хотел закричать. Хотел убежать. Но не мог ни того, ни другого. Просто стоял, вцепившись в дверной косяк, и смотрел. Смотрел, как доктор склоняется над телом с улыбкой. Как его длинные механические руки, в крови по локоть, что-то поправляют. Смотрел, как свет лампы играет на лезвиях инструментов, разложенных на хирургическом столе. И не мог отвести взгляд.

***

— Милый. Тихий голос за спиной вывел его из оцепенения. Холодная рука легла на плечо. Мацуки вздрогнул. Дёрнулся. Обернулся. Та самая медсестра. Она стояла рядом — в своих грязных одеждах, со страшными вывернутыми руками, с лицом, скрытым чепцом. Но от неё веяло сочувствием, пониманием и, может быть, даже сожалением. — Тебе не нужно здесь находиться, — прошептала она. — Доктору нельзя мешать. Она мягко взяла его за руку и увела прочь. Обратно. В палату с игрушками.

***

Мацуки лежал, уставившись перед собой стеклянными глазами. Его трясло. Медсестра озабоченно склонилась над ним, положила на лоб свою ледяную ладонь, покачала головой. — Ты горишь, милый, - произнесла она с тревогой. - Я должна позвать доктора. И вышла из палаты. Мацуки даже не пошевелился. Только смотрел в одну точку и ждал.