Рейтвинский мясник

      Мацуки неподвижно лежал, слившись в одно серовато-белое пятно с грязными простынями и подушкой. Лицо осунулось, заострилось, под глазами залегли глубокие тени. На бледном лбу мелким бисером блестел холодный пот. Белые, словно восковые, пальцы были ледяными, в то время как щёки пылали. К груди он всё так же прижимал плюшевого мишку, как будто тот и правда мог защитить его от этого ужаса. Сестра Лидвин озабоченно пощупала его лоб. — Жар не спадает, — сообщила она. — И я не знаю, как с этим справиться. Я должна позвать доктора. Она на мгновение замерла. "Но доктор... он ведь... " Мацуки поднял на Лидвин свои глаза цвета майского неба: даже тронутые огнём лихорадки, они оставались чистыми и смотрели ей в самую душу, отчего сердце у неё сжалось, хотя, казалось бы, давно было неживым. — Пожалуйста, не надо... — Его голос, полный отчаяния, молил её не предавать. — Одна ночь... Всего одна... И она моя. — Хорошо, я дам тебе отвар, но если к утру тебе не станет легче, мне придётся его позвать. Мацуки кивнул. Он с отвращением, превозмогая тошноту, выпил кружку какого-то горького настоя, почти залпом, чтобы не чувствовать вкус. Его бросило в жар, и он закрыл глаза. — Спасибо, — поблагодарил он сестру. Затем тихо спросил: — Ты очень добрая. Почему ты делаешь всё это? Лидвин растерялась, не зная, что ему ответить. — Я должна слушаться доктора, — наконец сказала она. — Доктор создал нас всех. И доктор лечит. — Я хочу поспать, — соврал Мацуки, чтобы она оставила его одного. — Хорошо, спокойной ночи, милый. — Лидвин задула свечу, стоявшую на столе возле кровати, поправила одеяло и вышла. Когда шаги за дверью стихли, Мацуки снова открыл глаза. В комнате теперь стало совсем темно и жутко. Где-то там за окнами, небрежно заколоченными старыми досками, колыхались чёрные силуэты, безмолвно патрулировавшие кладбищенский двор. Мацуки обвёл взглядом полки с сидящими на них мишками и куклами и подумал: "Теперь я такая же забытая, никому не нужная игрушка. И завтра меня сломают окончательно, чтобы потом выбросить".

***

      Внезапно он почувствовал, как кто-то запрыгнул к нему на кровать, а затем его горячей щеки коснулось что-то прохладное. Он присмотрелся и увидел перед собой... кошку. Крупную, пушистую, серовато-белого окраса, с глазами, похожими на два голубых сапфира. Она что-то держала в зубах и явно желала передать ему эту вещь. Протянув ослабевшую руку, Мацуки взял принесённый предмет, но как только он узнал его, тут же ощутил, как проваливается куда-то глубоко, в чёрную бездну. Это был солдатский жетон Цая, который тот носил на шее и никогда не снимал. Присутствие этой вещи здесь могло означать только одно: он погиб, и жетон сняли с его тела. — Нет... — выдохнул он. Потом произнёс это слово ещё раз, громко, уже на истерике: — Нет! Нет! Нет! Он отчаянно заколотил кулаком по кровати: — Нет! Он не мог! Скажи, что это неправда! Мацуки зарыдал и уткнулся лицом в подушку. Несколько минут оттуда доносились отчаянные вопли вперемешку с бессвязными фразами. Затем Мацуки повернул лицо, разжал ладонь и уставился на жетон. Металл тускло блестел в полумраке. Он тихо обратился к нему, словно Цай мог его услышать: — Ты ведь в бою умер, да? Голос дрожал, срывался, и это был даже не вопрос, а страшная уверенность. — Ты бы не сдался просто так. И свою жизнь продал дорого. Ты же всегда был крутой... Жетон молчал. Мацуки прижал его к губам, закрыл глаза. Слёзы снова потекли по щекам, горькие, безнадёжные. — Любимый... — выдохнул он, согревая металл своим дыханием. — Любимый, прости. Он свернулся калачиком и затих, прижимая жетон к груди. Только плечи чуть вздрагивали, и горячие слёзы продолжали капать на подушку. "Завтра я тоже умру, и меня это больше не пугает, — мысленно обратился он к Цаю. — Потому что мне не нужен мир, где нет тебя. Я буду искать тот, в котором ты сейчас".

***

— Мяу! — неожиданно напомнила о себе кошка. Мацуки не обратил на неё внимания. Тогда она сердито ударила лапкой по руке с зажатым в ней предметом, заставив его разжать ладонь, а затем аккуратно подцепила коготком край жетона, перевернув его обратной стороной. Она снова мяукнула, пытаясь обратить внимание Мацуки на что-то важное. Мацуки протёр кулаками зарёванные глаза и присмотрелся. На гладкой металлической поверхности было нацарапано кривое сердечко. Очень корявое. И самое красивое из всех, что Мацуки видел в своей жизни. На секунду он забыл, как дышать. Просто ошарашенно смотрел на жетон, пытаясь осознать, что только что произошло. Мир в считанные секунды перевернулся обратно с головы на ноги. Мацуки сделал судорожный вдох, вытер слёзы и спросил: — Это он нацарапал? Это Цай? — Голос дрожал, срывался, но в нём уже не было прежней обречённости. — Он жив? Кошка коротко мяукнула в знак подтверждения. «Поздравляю, умник! — мысленно произнесла она. — А ты думал, это сделал могильщик? Он у нас зануда, от него не дождёшься». Мацуки крепко прижал жетон к груди. — Передай ему... — всхлипнул он. Слёзы снова потекли — горячие, живые, смешанные с надеждой. — Передай, что я жду. Кошка склонила голову набок, внимательно слушая. — И что я люблю его! — Щёки Мацуки, пылавшие от лихорадки, вспыхнули ещё ярче. — И ещё скажи... — Мацуки улыбнулся сквозь слёзы и обвёл пальцем царапину на жетоне, — ...что сердечко у него кривое получилось. — Потом добавил уже совсем тихо, с нежностью: — Но мне всё равно понравилось. Тут силы окончательно оставили его, и он крепко уснул, прижимая к груди кулак с зажатым в нём жетоном. Кошка бесшумно спрыгнула с кровати и выскользнула на улицу.

***

      Вернувшись в лагерь, она сбросила с себя дикий облик и снова стала Джахейрой. Подошла к Цаю. — Он там. Твой мальчик. Лежит в палате, в восточном крыле. Живой, но серьёзно болен — у него сильный жар. И судя по запаху... этот мерзавец накануне пускал ему кровь. Цай непроизвольно сжал кулаки. Джахейра по-матерински положила руку ему на плечо. — Прибереги свою ярость для Торма. Завтра понадобится.

***

Лагерь спал. Вокруг стояла тишина — только догорающий костёр потрескивал углями, выхватывая из темноты силуэты спящих. Джахейра сидела у костра одна. Смотрела на мерцающие во тьме огоньки и машинально вертела в пальцах предмет — самодельный браслет с большим красивым камнем, искусно отшлифованным и вставленным в простую серебряную оправу. Аквамарин. Камень цвета утреннего неба над Вратами Балдура. Память возвратила её в тот день. — Д-джа... хейра. Я... это... Кхалид стоял перед ней, красный как рак, сжимая в руках маленькую коробочку. Глаза бегали, пальцы дрожали, он спотыкался на каждом слове. — Я х-хотел... ну... мы уже год... и я п-подумал... если ты не п-против, конечно... Она мягко подтолкнула его: — Кхалид, дыши. Он глубоко вдохнул, выдохнул и наконец выдавил: — Это т-тебе. На г-годовщину. Я с-сам искал камень. И сам п-попросил оправить. П-потому что ты... ты как этот камень. Сп-покойная. Г-глубокая. И глаза у тебя т-такого же цвета, когда ты не з-злишься. Она рассмеялась тогда. Впервые за долгое время — по-настоящему. — Ты неисправимый романтик, — сказала она, принимая подарок. — Я п-просто люблю тебя, — ответил он. И покраснел ещё сильнее. Джахейра глубоко вздохнула и видение рассеялось. Аквамарин лежал на ладони. Тёплый от её рук. Она никогда не расставалась с этим браслетом. Никогда. Даже когда Кхалида не стало. Даже когда мир рухнул. Даже когда пришлось стать жёстче, холоднее, расчётливее. Этот камень напоминал ей, что когда-то она умела не только воевать. Она умела любить. И её тоже любил один заикающийся романтик с золотым сердцем, который единственный смог разглядеть в ней то, что не видели другие. — Завтра мы идём спасать ещё одну любовь, — тихо сказала она камню. — Ты бы одобрил, правда? Ей показалось, что камень чуть ярче блеснул в ответ. Джахейра улыбнулась — одними уголками губ, как умела только она. — Я тоже по тебе скучаю, — прошептала она. И спрятала браслет за пазуху. Туда, где ему самое место. Рядом с сердцем.

***

Из ночной темноты выступила высокая фигура. Китрак Восс, пришедший для серьезного разговора, напряженно вглядывался в спящие лица людей, разлегшихся вокруг костра.  - Неужели  все спать легли? Время детское вроде... Восс постоял секунду. Потом ещё одну. Почесал затылок. — Не вовремя, — прошептал он едва слышно. Развернулся. И деликатно скрылся в ближайших кустах, не хрустнув даже веткой. Утро вечера мудренее.